И я вдруг понял, как это было у Кати. Тогда, в воскресенье, на кухне. Она не врала мне, чтобы обмануть. Она врала, чтобы защитить. Себя от стыда, меня от ревности, нашу свадьбу от недели молчания. Ложь была маленькая, удобная, как зонтик в сумке. Она вытащила её не думая. Как я сейчас вытащил «спину».

Я семь лет не мог понять, как она могла соврать мне в глаза. А это так просто. Это так ужасно просто, когда ты кого-то бережёшь. Слова сами выходят, гладкие, круглые, и ты даже не замечаешь, что это ложь, пока не услышишь её вслух.

Только я берегу не Алину. Я берегу себя. От разговора, который ещё не готов вести. И Катю. От того, что Алина может с ней сделать, если узнает раньше времени.

Я лежал на диване и смотрел в потолок. По потолку иногда проезжали полосы света от фар с набережной. На кухне тикали часы. В спальне было тихо.

Я думал о Кате. О том, как она стояла у своего стола, после всего, после этого урода, после фикуса, бледная, с красными пятнами на запястье от его пальцев. И о том, как она подняла голову, когда я её держал. И о том, какой у неё был вкус. Не ваниль с солью, как тогда, на веранде. Кофе из Бориса и слёзы. Я думал, что запомню этот вкус лучше, чем тот.

Я думал о том, что она сказала: «Даже если оно моё было первым».

Оно было её первым. Я был её первым. Не в том смысле, а в главном. Я был её, а она моей, и никто из нас этого не выбирал, это просто случилось на веранде в половине второго ночи, без музыки. А потом пришла Алина и забрала. Как берут с полки чужую вещь, которая плохо лежит.

И я позволил. Семь лет позволял.

В три часа ночи дверь спальни открылась шире. Я не спал. Я видел, как Алина вышла, босиком, в длинной футболке, и прошла через гостиную тихо, как ходят мимо спящих. Я закрыл глаза. Она подошла к дивану и села на пол, рядом, спиной к дивану, так, что её затылок оказался у моей руки. Я чувствовал её волосы пальцами.

— Ты спишь? — спросила она шёпотом.

Я не ответил. Она, наверное, поняла, что не сплю. Или не поняла. Она заговорила всё равно, тихо, в темноту, как говорят, когда знают, что не услышат.

— Я в детстве мечтала, что у меня будет такая кухня, — сказала она. — С окном на реку. И чтобы утром кто-то варил мне кофе. Мне никто никогда не варил кофе. Мама на заводе в шесть утра уходила, папа спал до обеда, пьяный. Я сама себе варила, с восьми лет. Растворимый. В кружке с отбитой ручкой. — Она помолчала. — А теперь у меня есть кухня с окном на реку. И ты мне варишь кофе. Каждое утро. С корицей. Я тебя научила.

Я лежал с закрытыми глазами. Я не стал ей говорить, что умел варить кофе с корицей задолго до неё. Что научился сам, сжёг две турки, для другой женщины. Что когда Алина в первый раз, полтора года назад, сказала мне: «Давай я тебя научу варить нормальный кофе, а то ты пьёшь эту бурду из капсул», я ничего ей не сказал и сделал вид, что учусь. Мне не хотелось говорить ей про медную турку с Мытного рынка. Я тогда думал, что берегу её. А на самом деле я берёг ту турку. Она до сих пор лежала у меня в коробке с северными вещами, на дне, под медведем. Я её так и не выбросил.

— Макс, — прошептала Алина. — Если бы ты узнал про меня что-нибудь плохое… Очень плохое… Ты бы меня бросил?

Я открыл глаза. В темноте был виден только её затылок, у моей руки.

— Смотря что, — сказал я.

Она вздрогнула. Видимо, всё-таки думала, что я сплю.

— Ну. Очень плохое. Что-нибудь, что я сделала давно. И очень жалею. Ну, не жалею… Не знаю. — Она помолчала. — Ты бы спросил?

— Спросил бы.

— Один раз?

Я молчал. Долго. Она ждала, не шевелясь.

— Не знаю, Аль, — сказал я наконец. — Может, и не один.

Она сидела ещё минуту. Потом медленно встала, не оборачиваясь, и пошла обратно в спальню. И закрыла дверь. До конца. Полоска света на полу исчезла.

Я лежал в темноте до пяти. В пять встал, оделся, не зажигая света, на ощупь. На кухне выпил воды из-под крана. Рыба так и лежала на доске, нечищеная, и нож рядом. Я убрал рыбу в холодильник, а нож в ящик. Не знаю зачем.

Я написал Алине записку на листке из блокнота, который лежал у холодильника для списков покупок: «Уехал в Кстово, там опять трубу прорвало. До вечера. Спина лучше. М.». Положил на стол, под солонку.

Четвёртая ложь за двенадцать часов. Я перестал считать.

Я спустился во двор и сел в машину и поехал. Не в Кстово. На Бекетова.

Было шесть утра, и город был пустой, серый, умытый ночной поливалкой. На Бекетова, у сорок первого дома, у пятого подъезда, я остановился и заглушил двигатель. Пятый этаж. Её окно я знал. Я его вычислил в ту ночь, когда шёл к ней от машины, по номеру квартиры. Пятьдесят восьмая. Пятый этаж, второе окно справа, кухня, с Мишиными рисунками на стекле, приклеенными скотчем.

На кухне горел свет.

Она не спала. Или уже встала. В шесть утра. Я видел её силуэт за занавеской, тонкий, с узлом на затылке, как она ходит от плиты к столу. Наверное, варит кофе. Наверное, обливается, как всегда. Наверное, у неё тоже был пятый за ночь вдох на четыре и выдох на шесть.

Я мог подняться. Пятый этаж, без лифта, как на Ковалихе. Мог постучать три раза костяшками. Она бы открыла.

Я не поднялся. Не потому что не хотел. Потому что она сказала: сначала закончи с ней. Честно. В глаза.

Я сидел в машине у её подъезда и смотрел на её окно, как она смотрела на моё сорок минут под дождём с кухни Зои Петровны, я это знал, я видел тогда её силуэт в окне на третьем этаже. Мы оба, оказывается, умеем смотреть на окна. Мы оба, оказывается, умеем не подниматься.

В половине седьмого свет на её кухне погас. Она ушла будить Мишу. Я завёл двигатель.

В двенадцать у нас был юрист. Ламов с флешками. Объяснение на четырёх листах. А потом, очень скоро, мне предстояло задать Алине вопрос, который я задал Кате семь лет назад. Один раз.

Я ехал по пустому Бекетова и думал, что, может быть, на этот раз мне придётся задать его два раза. И что я, кажется, к этому готов. Впервые в жизни.

Глава 24. Сандалии с медведями

*До свадьбы 3 дня*

В среду утром, в десять, ко мне пришла опека.

Две женщины, одна постарше, полная, в очках, с папкой, другая помоложе, худенькая, в джинсах и с бейджиком на шнурке. Олег Борисович приехал за десять минут до них, сухой, седой, в светлом летнем костюме, с кожаным портфелем, и сел у меня на кухне на табуретку, как будто сидел там всю жизнь.

Они вошли, представились, показали удостоверения. Сказали, что поступило обращение. Анонимное. Что ребёнок проживает в ненадлежащих условиях. Что мать не обеспечивает ребёнка необходимым. Что ребёнок длительное время находится в подвальном помещении без надлежащего питания.

— Проходите, — сказала я. — Смотрите.

Они смотрели. Холодильник, в котором были молоко, творог, сыр, яйца, сосиски, кастрюля с супом, вчерашние котлеты и баночка с клубничным вареньем от тёти Вали. Мишина комната, где была кровать, застеленная синим покрывалом с ракетами, шкаф с одеждой, стол с карандашами и книжками, полка с книгами про Арктику, и на полу, в углу, почти собранный ледокол из «Лего» с вертолётной площадкой. На тумбочке у кровати стоял белый медведь из моржовой кости.

Миша сидел на полу и собирал кран для ледокола. Он посмотрел на тёть с папкой без всякого интереса и вернулся к крану.

— Здравствуй, — сказала та, что помоложе, присаживаясь рядом с ним. — Тебя как зовут?

— Миша.

— А что ты собираешь, Миша?

— Ледокол. «Арктика». Атомный. У него двойной корпус, чтобы лёд не пробил.

— Ого. А кто тебе его подарил?

— Тётя Алина, — сказал Миша. — А медведя дядя Максим. Он из бивня. Его ненец вырезал. Он охраняет от плохих снов.

Женщина посмотрела на медведя. Потом на меня. Потом снова на Мишу.

— А ты в садик ходишь?

— Хожу. В летнюю группу. До обеда. А в сентябре в школу. В первый «А». У меня выпускной был. Мне диплом дали. Вот.