Он вскочил, достал из ящика стола диплом выпускника детского сада, в рамке, с фотографией, где он в белой рубашке с бабочкой, и показал ей.

— Молодец, — сказала она. — А мама тебя на работу водит?

— По субботам. И когда тётя Валя болеет. У мамы на работе Зоя Петровна. Мы с ней играем, кто идёт мимо окна. Она выигрывает. Сорок семь на четырнадцать. Но я догоню.

Та, что постарше, в очках, стояла в дверях комнаты, смотрела на всё это и что-то писала в своей папке. Олег Борисович стоял за её плечом и смотрел, что она пишет.

— А мама тебя кормит? — спросила та, что помоложе.

Миша посмотрел на неё как на человека, который спросил очевидную глупость.

— Конечно, кормит, — сказал он. — Сегодня каша была. Овсяная. А вчера котлеты. А у Веры Павловны пирог с капустой. С характером.

Женщина в очках вдруг улыбнулась. Первый раз за весь визит.

— Это кто это? — спросила она.

— Бабушка, — сказал Миша. — Ну, не моя. Она мама жениха. Но она мне альбом показывала. Там медведь на велосипеде. В цирке.

Они пробыли полчаса. Посмотрели ванную, кухню, мои документы, справку из садика, которую Олег Борисович велел мне взять заранее. Задали мне несколько вопросов: где работаю, сколько зарабатываю, есть ли родственники, кто помогает. Я ответила. Олег Борисович дополнял, сухо и точно, ссылаясь на какие-то статьи.

Потом женщина в очках закрыла папку и сказала:

— Нарушений не выявлено. Акт пришлём на почту.

Она посмотрела на Мишу, который снова сидел на полу над краном, и сказала мне, понизив голос:

— Знаете, сколько у нас таких звонков? Каждый день. Соседи, бывшие, свекрови. Кто-то кому-то мстит. — Она покачала головой. — Хороший у вас мальчик. Умный.

— Спасибо.

— Обувь ему только новую купите. У двери стоит, со скотчем. Это я так, не для акта. Просто.

Они ушли. Олег Борисович ушёл следом, сказав, что ждёт нас в двенадцать у себя на Покровке, и что всё будет хорошо. Миша вышел в прихожую, посмотрел на закрытую дверь и спросил:

— Мам, а это кто были?

— Тёти, которые проверяют, хорошо ли детям.

Миша подумал.

— Мне хорошо, — сказал он. — Ты им сказала?

— Ты им сам сказал, зайчик.

— А, ну ладно. — Он пошёл обратно в комнату. Остановился в дверях, обернулся. — Мам. А новые сандалии правда купим?

— Правда. Сегодня.

— Синие?

— Какие хочешь.

Он подумал.

— Синие. С белым медведем.

Кабинет Олега Борисовича был на третьем этаже старого дома на Большой Покровской, над магазином часов. Там были высокие потолки, книжные шкафы до потолка с юридическими справочниками, тяжёлый письменный стол из тёмного дерева, кожаные кресла и окно на Покровку, где внизу текла праздная толпа туристов. Пахло кожей, бумагой и почему-то вишнёвым табаком, хотя Олег Борисович не курил.

Ламов пришёл без пяти двенадцать. С рюкзаком за спиной и с большой спортивной сумкой. Он был небритый, в той же чёрной футболке, что вчера, и с красными глазами, как будто не спал всю ночь. Наверное, не спал.

Кроме нас с Максом и Олега Борисовича, в кабинете был ещё Тимур, парень Глеба, которого Глеб прислал с ноутбуком. Тимуру было лет двадцать пять, он был в очках, в худи с капюшоном, несмотря на жару, и говорил мало, а когда говорил, то так, что никто, кроме него, не понимал.

Ламов поставил сумку на стол и открыл её. Внутри была камера, «Кэнон», чёрная, потёртая, с наклейками на корпусе. Два внешних диска. Пять флешек. Старый ноутбук. Он выкладывал всё это на стол Олега Борисовича молча, по одному, как выкладывают вещи на досмотре в аэропорту.

— Облака, — сказал Тимур, не поднимая головы от ноутбука.

Ламов назвал. Три облачных хранилища, пароли. Тимур зашёл в каждое, при нас, и мы смотрели на экран, как он открывает папки, находит файлы, проверяет, удаляет, чистит корзину, проверяет снова. Это заняло сорок минут. Потом он проверил ноутбук. Потом диски. Потом флешки. Потом камеру, где на карте памяти были только свежие кадры с какого-то выпускного.

— Автопубликация, — сказал Тимур.

— Не было никакой автопубликации, — сказал Ламов устало. — Я наврал. Чтоб вы не дёргались.

Тимур посмотрел на него поверх очков, ничего не сказал и проверил всё равно. Автопубликации не было.

Пока он проверял, Ламов писал объяснение. Олег Борисович дал ему бумагу, ручку и образец, и Ламов сидел в кожаном кресле у окна и писал, медленно, неровным почерком, иногда останавливаясь, иногда зачёркивая. Олег Борисович читал через его плечо и время от времени говорил: «Конкретнее. Время. Название препарата, если знаете. Кто передал ключ». Ламов писал.

Я не смотрела, что он пишет. Я сидела на кожаном диване у стены и смотрела в окно, на Покровку, на туристов, на девушку в белом платье, которая фотографировалась у памятника козе и смеялась.

Через час Ламов дописал. Четыре страницы. Олег Борисович прочитал их ещё раз, все четыре, от начала до конца, кивнул, дал Ламову подписать каждую страницу, расписался сам, поставил дату. Потом убрал листы в папку, папку в сейф, который стоял в углу за книжным шкафом. Туда же положил мою кассету.

Тимур закрыл ноутбук.

— Чисто, — сказал он. — Кроме одного.

Он протянул Максу маленький, размером с ноготь, серебристый прямоугольник. Карту памяти.

— Это с внешнего диска, — сказал Тимур. — Оригинальный файл. Видео. Двадцать шесть минут. Я скопировал на это перед удалением. Как вы просили. Больше нигде нет. Только тут.

Макс взял карту. Посмотрел на неё, лежащую на ладони, маленькую, лёгкую, серебристую. Потом сжал в кулаке.

Ламов встал. Взял пустую сумку и рюкзак.

— Всё? — спросил он.

— Всё, — сказал Олег Борисович. — Билет у вас есть?

— Поезд в шестнадцать сорок. До Краснодара.

— Счастливого пути.

Ламов пошёл к двери. У двери остановился, как вчера, и обернулся. Посмотрел на меня.

— Кать. — Он помолчал. — Она тогда ещё одну вещь сделала. Я не написал, это не про ту ночь. Это потом. В июле. Не знаю, надо тебе или нет.

— Что?

— Она ко мне в машину села, мы куда-то ехали, не помню. И она достала из сумки письмо. Конверт. Белый. От руки написано, не печатное. И читала. И ревела. Я спросил, что это. Она сказала: «Он ей пишет». И всё. А потом взяла у меня зажигалку и хотела сжечь. Прямо в машине. Я на неё наорал, что она мне салон спалит. А она подержала зажигалку и не стала. Убрала обратно в сумку. Сказала: «Нет. Пусть будет у меня. Это единственное, где он пишет про любовь». — Ламов пожал плечами. — Я тогда не понял, о чём она. Подумал, мало ли. А сейчас думаю, может, тебе надо.

Он ушёл. Мы слышали, как он спускается по лестнице, тяжело, с рюкзаком.

Я сидела на диване и смотрела на дверь.

Письмо. От руки. «Он ей пишет».

Я посмотрела на Макса. Он стоял посреди кабинета, с картой памяти, зажатой в кулаке, и смотрел на меня. Лицо у него было странное, как будто он вдруг что-то вспомнил, очень давнее, похороненное, и теперь это вылезало на поверхность, как вылезает из земли старая арматура после дождя.

— Макс, — сказала я. — Ты мне писал?

Он открыл рот. Закрыл.

— Вечером, — сказал он хрипло. — Не здесь. Вечером скажу.

Олег Борисович деликатно смотрел в окно. Тимур деликатно смотрел в ноутбук.

Мы вышли на Покровку в половине третьего. Было жарко, солнце било в глаза, толпа туристов текла вниз, к Кремлю, и вверх, к площади Горького. Мы стояли на тротуаре, у дверей магазина часов, где в витрине висели десятки часов, и все показывали разное время.

— Я заберу Мишу, — сказала я. — Купим сандалии. Синие, с медведем. Он просил.

— Можно я с вами?

Я посмотрела на него. На карту памяти, которую он так и держал в кулаке. На его лицо, серое от бессонницы, с тенями под глазами, на щетину, которую он не брил с понедельника.

— Ты же жених, — сказала я. — Тебе надо… Алина…

— Я Алине сказал, что я в Кстово. На объекте. До вечера. — Он помолчал. — Я опять соврал. Я теперь всё время вру, Кать. Как будто у меня это всю жизнь получалось.