Ламов смотрел на диктофон. Я видела, как у него медленно меняется лицо. Как улыбка сначала застывает, потом трескается, потом сползает, и под ней остаётся что-то серое и растерянное.

— Двадцать семь минут, — сказала я. — Почти как у тебя. Всё, что ты здесь сказал. Про таблетки из клиники. Про розовый коктейль с грейпфрутом. Про номер триста двенадцать. Про двадцать тысяч и про квартиру на Бурнаковской. И про полтора миллиона до пятницы. И про чат невест. И про то, что ты меня держал за руку и обещал выложить видео через час, если я тебя пишу. Это, Денис, называется вымогательство. С угрозой распространения. Мне вчера юрист объяснил. Хороший юрист. Он сказал, что до семи лет.

Ламов смотрел на диктофон. Потом на меня. Потом на Макса, который стоял у двери, загораживая её собой целиком, от косяка до косяка.

— План «Б», — сказала Зоя Петровна у двери подсобки и опустила наконец огнетушитель. — Всегда имей план «Б». Это у неё правило номер один. Висит над столом, можешь почитать.

Ламов медленно сел на стул для клиентов. Положил руки на колени. Посмотрел на меня снизу вверх.

— И что теперь? — спросил он.

Я выключила диктофон, вынула кассету и положила её во внутренний карман толстовки. Потом села за свой стол, напротив него, и посмотрела ему в глаза.

— А теперь, — сказала я, — мы поговорим по-другому.

Глава 22. Сделка

*До свадьбы 4 дня*

Мы говорили с Ламовым до половины седьмого.

Я сидела за своим столом, он на стуле для клиентов, Макс у двери, прислонившись к косяку и скрестив руки на груди, а Зоя Петровна у Бориса, которого она включила, и который снова запел свою тонкую ноту, как будто ничего не случилось. Зоя Петровна сварила всем кофе. Даже Ламову. Она поставила перед ним чашку с таким лицом, будто ставила миску собаке, которая только что её укусила, но которую всё равно надо кормить.

Ламов кофе пил. Руки у него немного дрожали.

Говорила в основном я. Макс молчал, и это его молчание было тяжелее любых слов, оно висело в комнате, как висит тяжёлая люстра, про которую не знаешь, надёжно ли её прикрутили. Ламов то и дело поглядывал на него и каждый раз отводил глаза.

Я объяснила ему, что у нас есть. Кассета. Двадцать семь минут, где он своим голосом рассказывает про таблетки, про номер триста двенадцать, про двадцать тысяч, про квартиру на Бурнаковской, про семь лет денег за молчание. И про полтора миллиона до пятницы, с угрозой выложить видео в чат невест. Я сказала, что это вымогательство с угрозой распространения сведений, порочащих честь, и ещё какая-то статья про изображения, которые нельзя распространять без согласия, я не помнила номер, но юрист помнил. Я сказала, что есть и прошлое: что он своими словами признал, что знал, что мне подсыпали, и участвовал. Что я не знаю, какие сроки давности по этому прошлому, но юрист знает.

— И что вы хотите? — спросил Ламов.

— Всё, — сказала я. — Все три копии. Исходник. Флешки, диски, облака, всё, где есть хоть кадр. Камеру тоже, если на ней что-то осталось. И объяснение. Письменное. Своей рукой. Что было в ту ночь, кто придумал, кто подсыпал, кто снимал. С датой и подписью.

— А потом?

— А потом ты уезжаешь к своему брату в Краснодар. И больше никогда не появляешься в Нижнем. Ни на свадьбах, ни на корпоративах, ни у Алины, ни у меня. И если это видео когда-нибудь где-нибудь всплывёт, хоть кадр, хоть через десять лет, эта кассета и твоё объяснение в тот же день лягут на стол следователю. Вместе с заявлением. А если не всплывёт, они будут лежать у юриста в сейфе. И всё.

Ламов смотрел на меня долго.

— А если я откажусь?

— Тогда кассета ляжет на стол следователю завтра утром, — сказал Макс от двери. Первый раз за полчаса. Голос у него был негромкий и очень ровный. — А видео мы найдём сами. Глеб найдёт. У него парень в айти, который твой фотосток с сорока семью кадрами за двадцать минут раскопал. Он и облака твои раскопает. Ты не такой умный, как тебе кажется, Денис. Ты камеру семь лет не менял.

Ламов посмотрел на него. Потом на меня. Потом на свои часы. На свои большие часы с металлическим браслетом.

— Я их в Москве купил, — сказал он вдруг, ни к кому не обращаясь. — Восемнадцать лет мне было. На первые свадебные деньги. Думал, буду как в кино. Режиссёр. Канны. — Он засмеялся. — А снимаю выпускные в Дзержинске.

Никто ничего не ответил.

— Ладно, — сказал он. — Завтра. Где?

— У юриста, — сказал Макс. — В двенадцать. Покровка, двадцать два, третий этаж. Олег Борисович Фомин. Принесёшь всё. Мой человек проверит, что ничего не осталось. Ты напишешь объяснение. Юрист заверит. И ты уедешь. Сегодня собирай вещи.

— А квартира?

— Это твоя квартира, — сказала я. — Тебе её купила Алина. Разбирайся с ней сам. Или продавай. Мне всё равно.

Ламов допил кофе и поставил чашку на стол. Встал. Макс отошёл от двери, медленно, ровно на столько, чтобы Ламов мог пройти, не задев его плечом. Ламов прошёл. У двери обернулся.

— Знаешь, Кать, — сказал он. — Она ведь тебя любила. Алинка. В своём роде. Она мне тогда, в номере, когда тебя в халат переодевала, сказала: «Только волосы ей не трогай. Она их три часа укладывала». Я тогда подумал: вот дура, нашла о чём думать. А сейчас думаю… — Он пожал плечами. — Не знаю, что думаю. Ладно. В двенадцать.

Он поднялся по ступенькам и ушёл. Мимо окна прошли его кроссовки, быстро, почти бегом, и исчезли.

Мы втроём остались в агентстве. Борис допел свою ноту и затих. На улице, за окном на уровне щиколоток, шли люди, весёлые, вечерние, в сандалиях и кедах, и где-то вдалеке, у кафе, играла музыка.

Зоя Петровна поставила огнетушитель на место, в угол подсобки, и вышла, отряхивая руки.

— Мне надо выпить, — сказала она. — Я пойду домой и выпью. Рюмку коньяку. А может, две. Катя, ты завтра со мной?

— С вами.

— Хорошо. — Она подошла ко мне, взяла моё запястье, то, где были пальцы Ламова, и посмотрела на красные пятна. Потом посмотрела на Макса. — Ты, — сказала она ему. — Ты почему опоздал?

— Фура с цветами, — сказал Макс. — Я бежал.

— Бежал он. — Зоя Петровна покачала головой. — Тринадцать минут. За тринадцать минут, знаешь, что можно сделать? Я однажды за тринадцать минут банкет на сорок человек накрыла. Без официантов.

— Я знаю, — сказал Макс. — Простите.

Зоя Петровна посмотрела на него ещё раз, долго, поверх очков. Потом сказала:

— Ладно. Прощаю. Ты его хорошо к стенке. Профессионально. Я видела, как вышибалы в «Оке» работали, у тебя не хуже.

Она взяла свою сумку и ушла. Её бордовые туфли на низком каблуке процокали мимо окна.

Мы остались вдвоём.

Макс стоял посередине агентства, под низким потолком, и смотрел на меня. Я сидела за столом. Кассета лежала у меня во внутреннем кармане толстовки, и я чувствовала её через ткань, маленький пластиковый прямоугольник.

— Ты знала, что он выключит телефон, — сказал Макс.

— Я думала, что может. Поэтому фикус.

— Ты всё продумала.

— Я организатор, Макс. Я всегда всё продумываю. — Я посмотрела на свои руки, лежащие на столе. Они дрожали. Только сейчас начали, когда всё уже кончилось. — Он сказал, что ничего не было. В номере. Ничего, кроме фотографий. Двадцать шесть минут, и он ушёл. И что она меня потом в халат переодела.

— Я слышал.

— Ты слышал?

— Первые две минуты. Пока он не выключил. — Он помолчал. — Остальное нет. Я бежал. Но я слышал, как он сказал: «Мы с тобой в одной постели лежали». И как ты молчала.

Он подошёл к столу и сел на стул для клиентов, тот, где только что сидел Ламов. Положил руки на стол, рядом с моими. Не касаясь.

— Кать. Ничего не было. Ты слышала?

— Слышала.

— Ничего.

— Я знаю.

— Ты плачешь.

Я не замечала. Я сидела и смотрела на наши руки на столе, его и мои, в десяти сантиметрах друг от друга, и по щекам у меня текло, и капало на стол, на папку с надписью «Свадьба 21.06», и расплывалось на картоне тёмными кругами.