Я открыла глаза.

Ничего не было. Ничего не было. Двадцать шесть минут, а потом халат. Ничего не было.

Я сидела и чувствовала, как у меня из груди медленно выходит что-то, что сидело там с той ночи на моей кухне, когда я смотрела на фотографии на Максовом телефоне. Как выходит воздух из проколотого шарика, медленно, с тихим свистом. Мне было так легко, что закружилась голова, и я вцепилась в край стола.

— А таблетки? — сказала я. — Что ты мне подсыпал?

— Я? — Он поднял брови. — Я ничего. Это она. Таблетки её, у неё в клинике достала, феназепам какой-то или что-то такое, она мне не говорила. Растолкла, в пакетике принесла. Она тебе в коктейль сама кинула. Розовый, с грейпфрутом. Сказала бармену, чтоб сделал «что-нибудь девчачье», а пока он отвернулся за льдом, прямо у стойки туда и высыпала, из ладони. Я только сидел и смотрел. Мне она сказала: сиди у стойки, смотри, когда она поплывёт, жди, когда я её поведу, потом через пятнадцать минут поднимайся в номер триста двенадцать, дверь будет открыта. Я так и сделал.

Розовый, с грейпфрутом. Два оранжевых бокала в двадцать три тридцать восемь. Один розовый в двадцать три сорок один. Три минуты. Стойка.

— Зачем? — сказала я. — Зачем тебе это было? Ты меня не знал.

— Деньги, — сказал он просто. — Она мне тогда двадцать тысяч заплатила. Это для меня тогда было, ну, как два месяца аренды. А потом я понял, что у меня есть видео. С её голосом. И что она теперь мне должна. Всю жизнь. — Он улыбнулся. — Она сначала платила по чуть-чуть. Потом, когда с твоим бывшим сошлась и у него деньги появились, стала платить нормально. Заказы мне подкидывала. Юбилей маме, корпоратив в клинике. Два года назад квартиру мне купила. Студию, на Бурнаковской. Два миллиона. Ну, а сейчас свадьба. Триста пятьдесят. И потом обещала, после свадьбы, когда они на Алтай уедут, ещё дать. На машину. Она мне всегда давала. Она знала, что если не даст, я это видео твоему Максиму отправлю. Он же инженер, он бы голос узнал.

— А теперь?

— А теперь она мне вчера сказала, что ни копейки. Что я её сдал. Что если я к тебе подойду, она сама в полицию пойдёт. Типа это я на тебе лежал, а её там нет. — Он засмеялся. — Дура. На видео её голос. Её нет, а голос есть. Она, видимо, забыла. Или думает, что я не понимаю.

Он снова откинулся на спинку стула.

— Короче, Кать. Расклад такой. Алинка меня кинула. Значит, видео мне больше не нужно. Значит, я его продаю. Тебе. Или твоему бывшему, мне без разницы, у кого деньги. Полтора миллиона. Наличными. До пятницы. Ты получаешь исходник, все три копии, и я уезжаю из Нижнего, навсегда, у меня в Краснодаре брат. И делаете с ним что хотите. Покажешь своему Максиму, он свадьбу отменит, вы поженитесь, будете жить долго и счастливо. Мне плевать.

— А если я не заплачу?

Он посмотрел на меня. Улыбка медленно ушла с его лица.

— Тогда, — сказал он, — в пятницу вечером это видео будет в чате невест. Ну, в том, где про тебя отзыв написали. Восемь тысяч человек. И на паре сайтов, где такое любят. Ты там красивая, Кать. Ты там очень красивая. Двадцать шесть минут. Без халата.

Он сказал это спокойно, с ленцой, будто зачитывал условия договора. Я сидела и смотрела на него, и в голове у меня было пусто и звонко, как в пустой церкви.

— Ты понимаешь, что это вымогательство? — сказала я.

— Понимаю. — Он пожал плечами. — А ты понимаешь, что у тебя нет выбора?

Я посмотрела на часы на стене. Пять семнадцать. Он выключил телефон в пять ноль четыре. Тринадцать минут.

Тринадцать минут. А мы договорились на три. Где Макс?

— Мне надо подумать, — сказала я.

— Думай. До пятницы.

Он встал. Я тоже встала. Он посмотрел на меня через стол, и что-то в моём лице, наверное, его насторожило, потому что он нахмурился.

— Ты чего такая спокойная? — сказал он медленно.

— Я не спокойная.

— Спокойная. Как будто… — Он оглядел комнату снова, медленно, по кругу. Стол, шкаф, Борис, дверь подсобки. — Слушай. А ты точно одна?

Он сделал шаг к подсобке.

Я сказала:

— Точно.

Он сделал ещё шаг. Потом вдруг остановился и повернулся ко мне. И подошёл к столу. Быстро, в два шага, обошёл его и встал рядом со мной, близко, так близко, что я почувствовала запах его одеколона, сладкий, тяжёлый, и сигарет. И взял меня за запястье. Не сильно. Но так, что вырваться было нельзя.

— Слушай меня, — сказал он тихо. — Если ты меня пишешь… Если у тебя тут где-нибудь…

— Отпусти.

— Если ты меня пишешь, Кать, то я тебе обещаю, что видео будет в интернете не в пятницу, а сегодня. Через час. Ты понимаешь?

— Отпусти, — повторила я.

Он не отпустил. Он смотрел мне в глаза, и пальцы на моём запястье сжались сильнее. Четыре пальца. В ряд. На том же месте, на котором, наверное, будут синяки. Я подумала об этом с какой-то отстранённой ясностью, как думают о мелочах в моменты, когда происходит что-то большое. Четыре синяка. Опять.

Дверь подсобки распахнулась так, что ударилась о стену.

Зоя Петровна стояла на пороге в своём бордовом костюме со стрекозой, с красным огнетушителем в руках, наставленным на Ламова, как гранатомёт.

— Руки убрал от неё, — сказала она голосом, от которого у меня по спине побежали мурашки. Голосом женщины, которая двадцать лет выставляла пьяных гостей из банкетного зала. — Быстро.

Ламов замер. Посмотрел на неё. На огнетушитель. Отпустил моё запястье.

— Коробки, — сказал он. — Ага.

— Сядь, — сказала Зоя Петровна. — Вон туда. На стул. И руки на колени.

Он не сел. Он стоял, переводя взгляд с неё на меня, и я видела, как у него в голове что-то быстро щёлкает. Потом он сделал шаг к двери.

Входная дверь открылась.

Макс спустился по четырём ступенькам одним прыжком, пригнувшись под притолокой, и остановился посреди комнаты. Он запыхался. Лицо у него было мокрое от пота, рубашка прилипла к спине. Он увидел меня у стола, Зою Петровну с огнетушителем, Ламова между нами.

Ламов посмотрел на него и сказал:

— О. Жених.

Макс не ответил. Он шагнул вперёд, взял Ламова за ворот футболки одной рукой, рывком, без всякого усилия, как берут мешок с цементом, и прижал к стене. Не ударил. Просто прижал, приподнял над полом, так, что Ламов встал на цыпочки и захрипел, и держал. Лицо у Макса было спокойное. Совершенно спокойное. Только складка между бровей, глубокая, как трещина в бетоне.

— Ты, — сказал Макс тихо. — Ты.

— Пусти, — прохрипел Ламов. — Пусти, урод, у меня видео…

— Макс, — сказала я. — Не надо.

Он не повернулся. Он смотрел Ламову в лицо, и я видела, как у него на шее вздулась вена.

— Макс, — повторила я. — Он нам нужен. Отпусти его. Пожалуйста.

Он постоял ещё секунду. Две. Потом медленно разжал руку. Ламов сполз по стене, закашлялся, схватился за горло.

— Где ты был? — спросила я Макса. — Тринадцать минут.

— Пробка, — сказал он, не отрывая глаз от Ламова. — Я выехал из-за угла, а там фура с цветами для кафе разгружается, весь проезд. Я бросил машину и бежал. Потом меня охранник у «Пеликана» остановил, подумал, что я вор. — Он наконец посмотрел на меня. — Он тебе что-то сделал?

— Взял за руку.

Макс посмотрел на моё запястье. Там, где были пальцы Ламова, кожа покраснела. Он ничего не сказал. Только складка между бровей стала ещё глубже.

Ламов откашлялся, выпрямился, поправил футболку. Он был бледный, но уже снова улыбался, той же ленивой улыбкой.

— Ладно, — сказал он хрипло. — Вы меня поймали. Красиво. Трое на одного. С огнетушителем. — Он посмотрел на Зою Петровну. — Бабуля, опусти пушку, я не кусаюсь. — Потом на меня. — Условия те же. Полтора миллиона, до пятницы. Мне плевать, что тут твой бывший. Видео у меня в трёх местах, вы его не найдёте, даже если меня тут убьёте. А если со мной что-то случится, оно само уйдёт в сеть, у меня настроено. Так что…

— Так что, — сказала я, — сядь, Денис.

Он посмотрел на меня.

Я обошла стол и подошла к фикусу. Наклонилась, разгребла сухие листья в горшке и достала оттуда кассетный «Олимпус». Маленькая красная лампочка на нём горела. Кассета крутилась.