Пролог. Семь лет назад

До свадьбы оставалась неделя, и я была уверена, что самое страшное, что может со мной случиться, это дождь.

Синоптики обещали на двадцать третье июня переменную облачность, бабушка Макса обещала молиться, а я на всякий случай заказала двенадцать прозрачных зонтов, потому что прозрачные зонты на фотографиях выглядят как задумано, а цветные выглядят как катастрофа. Это я знала точно. Я тогда второй год работала ассистентом в свадебном агентстве «Жасмин», носила за начальницей папку с таймингом и видела столько чужих свадеб, что про свою знала всё заранее: где будет стоять арка, во сколько подадут горячее, кто из гостей напьётся первым (дядя Макса Толя, без вариантов) и на какой минуте первого танца я заплачу. На второй. Я плакала на второй минуте даже на чужих.

Девичник Алина устроила в пятницу, в баре «Ласточка» на Большой Покровской. Она была моей свидетельницей, моей лучшей подругой с пятого класса и единственным человеком, которому я доверила бы и девичник, и ключи от квартиры, и пароль от телефона. Пароль она, впрочем, знала и так, потому что сама его когда-то придумала: дата нашего первого похода на «Титаник» в кинотеатр «Орлёнок», где мы обе ревели так, что на нас оборачивались.

— Зимина, ты опять считаешь, — сказала Алина, отбирая у меня телефон, когда я в третий раз полезла проверить, подтвердил ли флорист пионы. — Сегодня ты не организатор. Сегодня ты невеста. Невесты не считают, невесты пьют и плачут.

— Я плачу только на второй минуте первого танца.

— Значит, будем танцевать.

В «Ласточке» было тесно, громко и пахло апельсинами, потому что бармен, рыжий парень с серьгой, жёг кожуру над каждым вторым коктейлем, и запах горелой цедры висел над стойкой, как дым над костром. Нас было семеро: я, Алина, две девочки из «Жасмина», моя двоюродная сестра Оля, которая всё время писала мужу, что она скоро, и ещё две подруги по институту, которых я не видела с выпускного и которых Алина каким-то чудом разыскала. На мне было синее платье в мелкий горошек и фата из тюля, которую Алина купила в магазине «Всё для праздника» за сто девяносто рублей и прицепила мне к волосам невидимками так крепко, что к полуночи у меня ныла голова.

Светка Котова, наш фотограф из «Жасмина», снимала весь вечер, потому что не умела не снимать. У неё на шее висел старый «Никон», с которым она не расставалась даже в отпуске, и она всё время приседала, чтобы поймать нас снизу, а потом ворчала, что в этом свете у всех зелёные лица. Я помню, как она сказала: «Катька, не смотри в камеру, смотри на Альку, как будто она тебе только что сказала гадость». И я посмотрела на Алину, а Алина скорчила такую рожу, что я засмеялась, и этот кадр потом три года висел у меня на холодильнике, пока я его не сняла.

Тост Алина сказала около одиннадцати. Она встала на стул, хотя бармен сделал ей замечание, постучала ложечкой по бокалу и дождалась, пока все замолчат, и даже музыку кто-то сделал тише.

— Я знаю Катьку с пятого класса, — сказала она. — Двадцать лет почти. Она всегда была первой. Первая сдавала контрольные, первая научилась курить и первая бросила, первая поцеловалась с мальчиком, и первая, кстати, выходит замуж. Я всю жизнь иду за ней следом и всю жизнь думаю: как у неё так получается, что всё само в руки падает? — Она сделала паузу, и девочки засмеялись, а я показала ей кулак. — Так вот. Я поднимаю этот бокал за то, чтобы ты, Зимина, никогда в жизни не узнала, каково это быть второй.

Все закричали «горько», хотя кричать «горько» на девичнике было некому, и мы чокнулись, и Алина спрыгнула со стула мне в руки, и я подумала тогда, что это лучший тост, который я слышала за два года в профессии. Теперь, когда я вспоминаю его, мне кажется, что я слышу в нём совсем другое, но я не уверена, что слышу правду, а не то, что хочу услышать. Память вообще ненадёжный свидетель. Я это потом проверила на себе.

Дальше вечер у меня рвётся, как плёнка в старом проекторе. Я помню, что Алина принесла мне ещё один бокал, розовый, с ломтиком грейпфрута на краю, и сказала, что это специально для невесты, бармен придумал. Помню, как мы танцевали под «Руки вверх» и как Оля всё-таки уехала к мужу. Помню, что мне стало жарко и я сняла фату, а Алина надела её себе и сказала: «Ну вот, теперь я невеста», и все опять смеялись. Помню, что у меня вдруг стали очень тяжёлые руки, как будто в рукава насыпали песка, и я подумала, что надо бы выпить воды, и пошла к стойке, и у стойки кто-то уступил мне место, мужчина в серой рубашке, и я сказала ему спасибо.

Больше я не помню ничего.

Субботу я пролежала с задёрнутыми шторами, с мокрым полотенцем на лбу и с таким стыдом, какого не испытывала с девятого класса, когда меня вырвало на школьной дискотеке прямо на кроссовки физрука. Голова раскалывалась, во рту было сухо и горько, будто я жевала аптечную вату, и я не понимала, как два с половиной коктейля могли сделать со мной такое. Я никогда не была крепкой по части выпивки, но и не напивалась до беспамятства ни разу в жизни. Алина написала мне в обед: «Живая? Я тебя люблю, алкоголичка». Я ответила смайликом, который закрывает лицо руками.

Макс позвонил вечером, сказал, что у него аврал на объекте и что он заедет завтра. Голос у него был обычный, может, немного усталый, и я не обратила на это внимания, потому что у него всегда был аврал на объекте. Он тогда работал инженером в маленькой фирме, которая проектировала каркасы для складов, и мог часами рассказывать про пролёты и снеговую нагрузку, а я слушала и ничего не понимала, но мне нравилось, как у него меняется лицо, когда он говорит о том, что любит. Почти так же, как когда он говорил обо мне.

Мы познакомились три года назад на чужой свадьбе. Я там была ассистентом, а он свидетелем жениха, и в середине вечера, когда у ведущего сломалась колонка, именно Макс полез под сцену с моим маникюрным набором и починил её за десять минут, а потом вылез весь в пыли и сказал: «Девушка, у вас там провод перетёрся. Вы мне теперь должны танец». Я сказала, что ассистенты не танцуют. Он сказал, что тогда подождёт, пока я перестану быть ассистентом. Ждать пришлось до половины второго ночи, когда разъехались последние гости, и мы танцевали на пустой веранде без музыки, потому что колонку к тому времени уже увезли.

В воскресенье он приехал в четыре.

Я открыла дверь в старой футболке и с хвостом на макушке, и первое, что я заметила, было то, что он не поцеловал меня. Он вошёл, разулся, аккуратно поставил кроссовки носками к стене, как делал всегда, и прошёл на кухню, и сел на табуретку у окна, на которой обычно сидела я. Я поставила чайник. Чайник у меня был старый, со свистком, мама отдала его, когда я съехала, и свистел он так, что соседи стучали по батарее.

— Чай будешь? — спросила я.

— Не надо.

Он сидел, положив руки на колени, и смотрел не на меня, а куда-то в угол, где на стене висел календарь с котятами, на котором я обвела красным двадцать третье июня. Я выключила чайник, не дожидаясь свистка, и тоже села, на табуретку напротив, и мне вдруг стало холодно, хотя за окном было двадцать шесть градусов и пахло тополиным пухом.

— Макс, что случилось? Что-то с мамой?

— С мамой всё нормально.

— Тогда что? Ты как будто на похороны пришёл.

Он наконец посмотрел на меня, и я до сих пор помню этот взгляд, хотя прошло семь лет и я много раз пыталась его забыть. Он смотрел на меня так, как смотрят на человека, которому очень хотят поверить. Как будто он стоял на краю чего-то и ждал, что я протяну руку.

— Кать, я тебя спрошу одну вещь. Только одну. И ты мне скажешь правду.

— Хорошо, — сказала я. Мне стало смешно и страшно одновременно. — Ты меня пугаешь.

— Где ты была в ночь с пятницы на субботу?

Я помню, что в первую секунду у меня отлегло от сердца. Всего-то. Я думала, он скажет, что у него кто-то есть, или что он передумал, или что его мама против, хотя Вера Павловна меня, кажется, любила. А тут девичник. Ну напилась невеста на девичнике, господи, тоже мне новость. Я даже улыбнулась.