Потом открыла глаза. Сухие.

— Откуда? — спросила она.

— Ламов.

— Сука, — сказала она равнодушно. — Я так и знала. Я знала, что он когда-нибудь…

Она замолчала. Посмотрела на пионы в вазе. Протянула руку и потрогала один лепесток, белый, тонкий, как папиросная бумага.

— Ну вот, — сказала она. — Теперь ты знаешь.

— Да.

— И что ты хочешь? Чтобы я сказала, что мне жаль? — Она подняла на меня глаза. В них не было ни слёз, ни страха. Только усталость. Огромная, бездонная, как Волга в половодье. — Мне не жаль, Макс. Мне не жаль, что я это сделала. Мне жаль, что я это сделала, а ты всё равно её любишь. Вот это мне жаль.

— Аль…

— Ты знаешь, сколько я ждала? — сказала она. — Не семь лет. Десять. С того дня, как она привела тебя ко мне в общагу знакомиться. Ты стоял в дверях, в снегу, высокий, улыбался. И смотрел на неё. А я стояла рядом и тоже улыбалась. Три года. Я вам на свадьбу копила. Я ей платье застёгивала. Тридцать две пуговицы. Я тебе говорила тост. А потом я поняла, что так будет всегда. Всю жизнь. Она будет счастливая, а я буду рядом. С улыбкой. Всегда вторая. — Она покачала головой. — И я сделала. Да. Я сделала. Я тебя забрала. А потом я три года каждый день ездила к твоей маме. Каждый день, Макс. Ты думаешь, это было для тебя? Сначала да. Первые месяцы. Я думала: вот приедет, увидит, кто рядом. А потом… — Голос у неё вдруг дрогнул, первый раз за весь разговор. — Потом я её полюбила. Веру Палну. По-настоящему. Как маму. Лучше, чем маму. Моя мама меня никогда не… А она мне говорила: «Алиночка, ты моя отличница». Когда я ей фасоль считала. Мне никто никогда не говорил «отличница». Даже в школе. Там отличница была Катя.

Она замолчала. Я не знал, что сказать.

— Как она? — спросила Алина. — Вера Пална. Ты ей сказал?

— Утром.

Алина вздрогнула.

— Как она? — повторила она. Громче. — Давление? Рука? Ты врачу звонил? Макс!

— Звонил. Она в порядке. Баба Шура с ней.

Алина выдохнула и закрыла лицо руками. И сидела так долго. Плечи у неё не дрожали. Она просто сидела, закрыв лицо, и дышала.

— Что она сказала? — спросила она из-за ладоней.

— Она сказала: «Бедная моя девочка».

Алина отняла руки от лица. Посмотрела на меня. И тогда, наконец, заплакала. По-настоящему. Некрасиво, страшно, навзрыд, сгорбившись на белом стуле из «Икеи», закрывая рот рукой с сапфиром, чтобы не закричать.

Я сидел напротив и не трогал её.

Она плакала долго. Потом перестала. Встала, пошатываясь. Пошла в спальню. Я слышал, как она открывает шкаф, как выдвигает ящик. Как что-то шуршит. Потом она вернулась на кухню. В руке у неё был конверт.

Старый, белый, мятый, с загнутыми углами, с пятном от чего-то на уголке, будто от кофе. На нём моим почерком, синей шариковой ручкой, было написано: «Кате».

Она положила его на стол передо мной. Рядом с ноутбуком. Рядом с вазой с пионами.

— Вот, — сказала она. — Отдай ей. Я его открыла в тот же день. А потом заклеила обратно, клеем-карандашом. Видишь, тут край неровный. И потом ещё открывала. Много раз. И каждый раз подклеивала. — Она провела пальцем по краю конверта. — Я его семь лет носила с собой. В сумке. В подкладке, там дырка была, я туда его засунула. Перекладывала из сумки в сумку. Каждый раз, когда новую покупала. Я его иногда доставала и читала. В туалете на работе. В машине. Ночью, когда ты спал. — Она посмотрела на меня. — Это единственное письмо, где ты писал про любовь. Пусть и не мне.

Я смотрел на конверт. На свой почерк. «Кате».

— Я ей его отдам, — сказал я.

— Отдай. — Она сняла фартук, аккуратно сложила его пополам, положила на спинку стула. Потом сняла кольцо. Сапфир в белом золоте, выбранный ею самой, потому что у меня вкус инженера. Положила на конверт. — Это тоже. Мне не надо.

— Аль. Куда ты пойдёшь?

— К маме. В Сормово. — Она пожала плечами. — Потом не знаю. Может, уеду. В Казань. У меня там однокурсница.

— Я не пойду в полицию, — сказал я. — Ради мамы. Она не переживёт суда. Но Катя… Это её решение. Не моё.

— Я знаю. — Она кивнула. — Пусть решает. Она имеет право. — Она помолчала. — Скажи ей… Нет. Ничего не говори. Я сама ей скажу. Когда-нибудь. Если смогу.

Она пошла в спальню собирать вещи. Я сидел на кухне и слушал, как она ходит там, открывает шкафы, складывает что-то в чемодан, застёгивает молнию. Это заняло двадцать минут. Потом она вышла в прихожую с чемоданом на колёсиках, обулась, взяла с тумбочки ключи от своей белой машины.

Я вышел к ней.

Она стояла у двери и смотрела на меня.

— Макс, — сказала она. — Можно я тебя спрошу? Один раз?

— Спроси.

— Ты меня любил? Хоть когда-нибудь? Хоть один день?

Я смотрел на неё. На её каре, растрёпанное. На красные, опухшие глаза. На её руки без кольца, сжимающие ручку чемодана.

Я спросил себя честно. Первый раз за два с половиной года. И ответил честно.

— Я был тебе благодарен, — сказал я. — Очень. За маму. За всё. Я думал, что это одно и то же.

Она кивнула. Медленно. Как кивают, когда слышат то, что знали всегда.

— Это не одно и то же, — сказала она.

— Я знаю. Теперь знаю.

Она открыла дверь. Вышла на площадку. Обернулась.

— Вере Палне скажи… — Она замолчала. — Скажи, что фасоль надо перебирать каждый день. Двадцать штук. Иначе рука опять перестанет. Она ленится, когда меня нет. Ты проследи.

— Прослежу.

— И пусть с утра давление меряет. До таблеток.

— Хорошо.

Она закрыла за собой дверь. Тихо. Я слышал, как едет лифт, как он останавливается внизу, как хлопает дверь подъезда. Потом во дворе завелась машина. Потом уехала.

Я вернулся на кухню. На столе лежали ноутбук, ваза с пионами, конверт с моим почерком и кольцо с сапфиром. На плите стояла сковородка с недожаренными котлетами, с сыром внутри, моими любимыми.

Я сел на белый стул и долго сидел, глядя на конверт.

Потом позвонил Кате. Было без двадцати десять.

— Она отдала, — сказал я.

Катя молчала.

— Кать. Письмо. Она отдала. Оно у меня.

— Как она? — спросила Катя.

Я не ожидал этого вопроса. Я молчал.

— Макс. Как она?

— Уехала к матери. В Сормово. Плакала. Спрашивала про маму. Велела следить, чтобы мама фасоль перебирала. И давление мерила до таблеток.

Катя долго молчала в трубку. Я слышал, как она дышит. Потом она сказала тихо:

— Привези мне его завтра. Не сегодня. Я сегодня не смогу.

— Хорошо.

— И, Макс…

— Что?

— Ты спросил её второй раз?

— Да.

— И как?

Я посмотрел на сковородку с остывшими котлетами. На пионы. На кольцо.

— Страшно, — сказал я. — Но не так, как я думал. Не как в прихожей. Совсем не как в прихожей.

Глава 27. Двадцать первое июня

*До свадьбы 0 дней*

Письмо Макс привёз в пятницу, в восемь утра, перед работой. Он стоял на площадке, не заходя, потому что Миша ещё спал, и протянул мне конверт. Белый, мятый, с загнутыми углами, с пятном на уголке. «Кате». Его почерк. Синяя шариковая ручка. Край неровный, подклеенный.

Я взяла конверт. Он был лёгкий. Два листа в клетку, Макс сказал. Почти ничего не весили.

— Ты не будешь читать сейчас? — спросил он.

— Нет.

— Почему?

Я смотрела на конверт и не знала, как объяснить. Что я боюсь. Что семь лет назад этот конверт мог всё изменить, а не изменил, потому что лежал в чужой сумке, в подкладке, в дырке, и его перекладывали из сумки в сумку, и читали в туалете на работе. Что если я его открою сейчас, на площадке, в пижаме, перед работой, это будет просто письмо. А это не просто письмо. Это семь лет.

— Потом, — сказала я. — Когда всё кончится. Завтра.

Он кивнул. Он не стал спрашивать второй раз.

Правило организатора номер двадцать пять: самое важное открывают последним. Как торт. Как подарки. Как письма.

Пятница прошла так, как проходят пятницы перед свадьбой, только наоборот. Обычно в пятницу всё собирается: флористы везут цветы, кондитер везёт торт, музыканты проверяют звук, ведущий репетирует, Лариса пересчитывает приборы. А в эту пятницу всё разбиралось. Флористы звонили и спрашивали, что делать с розами «Джульетта», которые уже приехали из Москвы, двести штук. Я сказала: везите в «Откос», завтра нужны, только не арку, а просто в вазы, на столы, на сорок человек. Музыканты спрашивали, играть или нет. Я сказала: играть, квартет, на террасе, всё как было, кроме марша Мендельсона. Ведущий Артём Соколов, узнав, что свадьбы не будет, сказал, что за двенадцать лет у него такое третий раз, и что он всё равно придёт, если надо, бесплатно, рассказать пару анекдотов про тёщ, потому что «у вас там, судя по всему, тёща без зятя осталась, ей нужна поддержка». Я сказала спасибо, не надо. Он сказал, что всё равно придёт.