— Спасибо, Вов.

Он ушёл. Мы остались с Зоей Петровной вдвоём в Белом зале, среди пустых чашек и крошек от пирожных Ирины Валентиновны. Лариса гремела посудой где-то в подсобке.

— Он, — сказала Зоя Петровна. Не спросила.

— Он.

— Я так и поняла. Как только он вошёл. — Она сняла очки и потёрла глаза. — Знаешь, у меня в «Оке» был такой официант. Тоже весёлый, тоже глаз с поволокой, тоже с часами. Двенадцать лет назад. Гостей обсчитывал, как бог. Я его год ловила. Поймала на свадьбе дочки прокурора, представляешь, нашёл кого обсчитать. Его потом так уволили, что он в Нижнем больше нигде не работал. — Она надела очки. — У этого такие же глаза. Как у того. Глаза человека, который знает, что ему за всё уже заплачено.

Я села на стул, на котором только что сидел Ламов. Стул был ещё тёплый. Я встала и пересела на другой.

— Он меня узнал, — сказала я. — Не сразу. На террасе. Сначала спросил, не встречались ли мы. Потом спросил, давно ли я знаю Алину. А потом сказал: «Так это вы». И всё понял. Я видела, как он понял.

— И что он понял?

— Что организатор свадьбы Алины это та, кто лежала с ним в «Откосе». Он, видимо, не знал. Алина ему не сказала, кто будет организатором. Он думал, что я просто какая-то Екатерина из какого-то агентства.

Зоя Петровна долго молчала.

— И что он теперь будет делать?

— Позвонит ей, — сказала я. — Прямо сейчас, наверное. Уже позвонил. Спросит, она что, с ума сошла. Он же понимает, что если я что-то вспомню… Если я догадаюсь…

— Ты уже догадалась.

— Он этого не знает. Он знает только, что я рядом. И что Алина его ко мне сама привела. И что я её организатор, и что я вижу все деньги, и что я сказала, что деньги будут шестнадцатого, а не пятнадцатого, как она обещала.

— А зачем ты сказала шестнадцатого?

— Затем, что пусть понервничает. — Я посмотрела на неё. — Пусть он позвонит ей и спросит, где его деньги. А она скажет, что ничего не знает, что это я задерживаю. А он спросит, почему. А она не будет знать, что ответить. Пусть они начнут нервничать друг из-за друга, Зоя Петровна. Пока они вместе, они как стенка. Мне надо, чтобы они разошлись.

Зоя Петровна посмотрела на меня поверх очков, долго, с новым выражением, какого я раньше у неё не видела. С уважением, что ли.

— Это ты где такому научилась? — спросила она.

— На свадьбах. Когда тёща с невестой воюют, а жених между ними. Если хочешь, чтобы они помирились, сажай их рядом. А если хочешь, чтобы поругались, сажай через стол и давай каждой по секрету, которого не знает другая.

— Злая ты стала, Зимина.

— Я не злая, Зоя Петровна. Я испуганная. Это хуже.

Я вышла на улицу и позвонила Максу. Он взял трубку после первого гудка, будто держал телефон в руке.

— Это он, — сказала я.

Макс молчал. Я слышала, как он дышит. Тяжело, медленно, как дышат, когда пытаются удержать что-то внутри.

— Ты уверена?

— Лицо. Нос. Стрижка. Часы те же самые, Макс. Те же. Он их семь лет носит. И он меня узнал. На террасе. Сначала спросил, не встречались ли мы. Потом понял. Он сказал: «Так это вы».

— Он тебе что-нибудь сделал? — Голос у Макса стал другим, низким, очень тихим. — Кать. Он к тебе подходил?

— Нет. Он стоял в пяти метрах. Курил. Ничего не сделал. Спросил про оплату.

— Я сейчас приеду.

— Не надо. Макс, не надо. Он уже ушёл. Я в порядке. Я на Верхне-Волжской, сейчас пойду на остановку, заберу Мишу у тёти Вали.

— Я тебя довезу.

— Нет. Если Алина тебя увидит со мной…

— Мне плевать, кто меня увидит.

— Мне не плевать. — Я остановилась посреди тротуара. Мимо шли люди, туристы с картами, мамы с колясками, девушки с мороженым. — Макс, слушай меня. Он сейчас позвонит Алине. Уже позвонил. Они оба теперь знают, что я рядом. Она будет что-то делать. Я не знаю что. Но будет. И если ты сейчас приедешь, она поймёт, что ты тоже знаешь. А тогда она будет делать что-то с тобой. И с Верой Павловной.

Он молчал.

— Иди домой, — сказала я. — Будь с ней. Как обычно. Ешь её рыбу в фольге. Ничего не показывай. Мы почти у цели.

— Кать…

— Ты обещал выдержать.

Он долго молчал. Потом сказал:

— Ты мне позвонишь вечером?

— Позвоню.

— Если он к тебе хоть на метр…

— Я позвоню, Макс.

Я положила трубку и пошла к остановке. Солнце светило, липы на набережной шумели, где-то наверху, над Кремлём, кружили голуби, серые, обыкновенные, не свадебные.

Я представила, как он сейчас приедет домой, и она откроет ему дверь, и поцелует его в прихожей, и он снимет ботинки и поставит их носками к стене, а вечером ляжет с ней в одну постель. Меня это не касалось. Он был её жених. Я сама только что отправила его к ней, сама велела есть её рыбу и ничего не показывать. Я стояла у светофора на площади Минина и ненавидела себя за то, как мне от этого больно, и за то, что мне вообще больно, и за то, что я знаю, с какой стороны кровати он любит спать.

На остановке я стояла под навесом и смотрела на дорогу и думала, что он сказал: «Память на лица профессиональная. Тысячи лиц. Все помню».

Он помнил моё лицо. Семь лет. С закрытыми глазами, на белой подушке, на наволочке с вышитым «Откос». Он смотрел на него через объектив. Или кто-то смотрел, а он держал его в ладони, поворачивая к свету.

Автобус подошёл, и я села в него, и всю дорогу до Бекетова смотрела в окно, и вдох был на четыре, а выдох на шесть.

Глава 19. Медведь на тумбочке

*До свадьбы 6 дней*

Макс позвонил в воскресенье в восемь утра, шёпотом, из машины, которую, как он сказал, вывел из гаража «прогреть», хотя на улице было двадцать два градуса и греть было нечего.

— Ей вчера звонили, — сказал он. — Вечером. В девять. Она посмотрела на экран и вышла на балкон. Закрыла дверь. Я видел через стекло, она стояла спиной, говорила минут десять. Потом вернулась. Бледная. Сказала, что это с работы, что у них там проверка из минздрава, и что ей надо в понедельник выйти пораньше. Потом мыла посуду полчаса, одну тарелку, по кругу. Ночью не спала. Я лежал и слушал, как она не спит.

— Он ей позвонил, — сказала я.

— Да.

— Ты не смотрел, кто?

— Нет. — Он помолчал. — Я не полезу в её телефон, Кать. Я не буду этого делать. Я не отец.

Я сидела на краю кровати в пижаме и смотрела на Мишин рисунок на стене, где полярник стоял на пороге секретной станции, со складкой между бровями.

— Я знаю, — сказала я. — Не надо. Это ничего не изменит. Мы и так знаем, кто звонил.

— Она проснулась в шесть, — сказал он. — Сказала, что у неё сегодня дела, мама какая-то попросила. Не Вера Павловна. Её мама. В Сормово. Что вернётся к обеду.

— Хорошо.

— Кать. Будь осторожна.

— Я дома с Мишей. Что может случиться?

Он помолчал.

— Не знаю, — сказал он. — Просто будь.

Алина позвонила в одиннадцать.

Я мыла посуду после завтрака, а Миша сидел в комнате на полу и строил из конструктора ледокол, сверяясь с картинкой в книжке. Телефон зазвонил на столе, и я увидела на экране имя, и вытерла руки о полотенце, и долго смотрела, как он звонит, пока не взяла.

— Кать, привет, — сказала Алина. Голос у неё был бодрый, солнечный, воскресный. — Ты дома? Мне надо с тобой поговорить. Срочно. По свадьбе. Я тут рядом, на Бекетова, я к маме подругиной заезжала. Можно я поднимусь на пять минут?

— Откуда ты знаешь мой адрес?

— Ой, Вера Пална говорила. Нина ей узнала, для договора, что ли. Не помню. Так можно?

Я стояла у окна и смотрела вниз, во двор. У подъезда стояла белая машина, маленькая, кукольная, с наклейкой «Ж» на заднем стекле. Я не знала, какая у Алины машина. Но эта машина стояла у моего подъезда, и в ней кто-то сидел, и сидел, судя по всему, давно, потому что окно было открыто и из него торчал локоть.

— Поднимайся, — сказала я.

Она позвонила в дверь через три минуты. В руках у неё были пакет из кондитерской и большая коробка в яркой обёртке, перевязанная лентой.