— Привет, — сказала она и улыбнулась. — Я тут вот. Мише. Ничего?

— Ничего, — сказала я и отступила в сторону.

Она вошла, разулась, огляделась. Посмотрела на мою прихожую, на вешалку, на Мишины сандалии, одна из которых была обмотана скотчем. Задержала на этой сандалии взгляд на полсекунды. Я видела.

Миша выглянул из комнаты.

— Здравствуйте, тётя Алина.

— Привет, Мишенька! — Она присела перед ним, как приседал Макс, и протянула коробку. — Это тебе. Просто так. Без праздника.

Миша посмотрел на меня. Я кивнула. Он взял коробку, тяжёлую, с картинкой, и разорвал обёртку прямо в прихожей, и там был конструктор. «Лего». Огромный, на тысячу деталей. Ледокол. С вертолётной площадкой, с краном, с фигурками полярников и белого медведя.

Миша застыл. Я видела, как у него распахнулись глаза, как он задохнулся от восторга, как он прижал коробку к груди. Такой конструктор стоил, наверное, как моя месячная аренда. Я никогда не смогла бы ему такой купить.

— Это мне? — прошептал он.

— Тебе, — сказала Алина. — Мне Вера Пална сказала, что ты ледоколы любишь.

— Спасибо! — сказал Миша. — Спасибо огромное! Мам, можно я сейчас буду собирать?

— Можно, — сказала я.

Он убежал в комнату, прижимая коробку, и я слышала, как он высыпает детали на пол и что-то бормочет себе под нос. Алина выпрямилась и посмотрела на меня. Улыбка у неё была мягкая, почти виноватая.

— Не сердись, — сказала она. — Я просто хотела ему что-нибудь подарить. Я же его на руках держала, когда ему было два месяца. Ты, наверное, не помнишь.

Я помнила. Она приходила ко мне в первые месяцы после роддома, приносила продукты, гладила пелёнки, держала Мишу, пока я спала. Это было, это правда. Она была рядом, когда больше никого не было. Я это помнила, и от этого мне сейчас было ещё хуже.

— Проходи на кухню, — сказала я.

Она прошла, села на табуретку у окна, на ту же, где три дня назад сидел Макс, поставила на стол пакет из кондитерской. Внутри были эклеры из «Мадлен». Четыре штуки. Ванильные, мои любимые. Она помнила.

Я не стала ставить чайник. Я села напротив.

— Ну, — сказала я. — Что по свадьбе?

Алина смотрела на меня. Улыбка у неё медленно сползала с лица, как сползает тающий снег с крыши, сначала по краешку, потом сразу целым пластом.

— Кать, — сказала она тихо. — Давай без этого. Я знаю, что ты знаешь.

Я молчала.

— Мне Денис вчера позвонил. — Она посмотрела на дверь в комнату, где возился Миша, и понизила голос ещё больше. — Он сказал, что ты на него весь день смотрела. Что ты его узнала. Он говорит, что ты не могла его узнать, тебя там не было, ты спала, но ты на него смотрела так, будто узнала. И он испугался. Он дурак, Кать. Он трус. Он такой всю жизнь был, с института. Я его на свадьбу позвала, потому что он попросил, потому что ему деньги нужны, у него кредиты, а он мне когда-то помог. Вот и всё. Я не думала, что ты…

— Что я что?

— Что ты что-то вспомнишь. — Она смотрела мне в глаза. — Ты ведь ничего не помнишь, правда? Ты сама говорила. В кондитерской. Ты сказала, что не помнишь ничего.

Я сидела и смотрела на неё. На её каре, на её светлую рубашку, на сапфир на пальце. На её руки, лежащие на столе, сжатые, с побелевшими костяшками.

— Я ничего не помню, — сказала я. — Это правда.

Она выдохнула. Я видела, как у неё опустились плечи.

— Ну вот, — сказала она. — Ну вот. Значит, и не надо ничего вспоминать. Кать, послушай меня. Я тебя прошу. Как подругу. Как человека, который тебе пелёнки гладил. Уйди с этой свадьбы.

Она полезла в сумку, свою светлую, кожаную, с маленьким золотым замочком, и достала оттуда конверт. Толстый, белый, без надписи. Положила на стол, между нами, рядом с эклерами.

— Здесь миллион двести, — сказала она. — Наличными. Это твоя предоплата. Ты вернёшь её Вере Павловне, скажешь, что заболела, или что у Миши что-нибудь, придумаешь. А я с Верой Павловной поговорю, чтобы она не требовала неустойку. Она меня послушает. Она всегда меня слушает. А свадьбу я доделаю сама, там уже всё готово, остались мелочи, Лариса поможет.

Я смотрела на конверт.

— Откуда у тебя миллион двести?

— Мои. — Она пожала плечами. — Я семь лет копила. На квартиру. Мне уже не надо, у Макса есть. — Она подвинула конверт ко мне. — И вот ещё.

Она достала из сумки второй конверт, тонкий, с логотипом турагентства.

— Путёвка. Анапа. Две недели. Отель «Жемчужина», первая линия, всё включено, детский клуб. Вылет во вторник, семнадцатого, в шесть утра. На тебя и на Мишу. Оплачено. Ему понравится, там аквапарк. Он же на море никогда не был, да?

Миша никогда не был на море. Она это знала. Я ей сама когда-то говорила, ещё до того, как перестала с ней разговаривать, что мечтаю свозить Мишу на море, когда будут деньги.

— Кать, — сказала Алина. — Я тебя прошу. Уезжай. На две недели. Отдохни. Ты похудела, ты бледная, ты не спишь, я вижу. Возьми ребёнка и уезжай. А когда вернёшься, всё уже будет позади. Свадьба пройдёт, мы уедем на Алтай, всё забудется. Ты вернёшь Вере Павловне деньги, у тебя не будет долгов, ты начнёшь сначала. С чистого листа. Это же хорошо, правда? Это же для тебя лучше.

Я смотрела на два конверта на столе. Толстый и тонкий. Белый и с логотипом.

— А если я не возьму? — сказала я.

Алина долго молчала. Потом сказала, всё так же тихо, всё так же мягко, но уже другим голосом, ровным, плоским, без всякой интонации, как зачитывают приговор:

— Тогда я не знаю, Кать. Тогда, наверное, кто-нибудь позвонит в опеку. Знаешь, есть такие люди, неравнодушные. Соседи. Или знакомые. Позвонят и скажут: тут женщина одна, мать-одиночка, долгов на миллион, квартира съёмная, ребёнок целыми днями с ней на работе, в подвале, на сыром полу, без нормального питания, в обуви, замотанной скотчем. Опека обязана реагировать на такие звонки. Они придут. Посмотрят. Ничего, наверное, не найдут, ты хорошая мать, я знаю. Но придут. И запишут. И потом придут ещё раз. И ещё. И Миша будет видеть, как к нему приходят чужие тёти и спрашивают, кормит ли его мама. Он же умный мальчик. Он поймёт.

Я сидела и не могла пошевелиться.

— И ещё, — продолжала Алина. — Вера Павловна очень расстроится, если узнает, что женщина, которую она пустила к себе в дом, пытается впарить её сыну чужого ребёнка, чтобы получить с него денег. За неделю до свадьбы. Когда у Веры Павловны давление. Когда у неё два инсульта. Ей нельзя волноваться, Кать. Ты же знаешь. Ей врач сказал. Третий инсульт она не переживёт.

— Миша не чужой, — сказала я.

Алина посмотрела на меня с жалостью. Настоящей, почти ласковой.

— Кать, — сказала она. — Ну кто тебе поверит? У тебя есть что-нибудь, кроме твоих слов? Макс считает, что не его. Он мне сам говорил. Он же посчитал, он инженер. Ты что, ему тест ДНК принесёшь? Он не будет сдавать. Он гордый. Ты же его знаешь. Он скорее умрёт, чем пойдёт сдавать тест, чтобы проверить, не врёт ли ему бывшая. Он спрашивает один раз.

Она не знала. Она не знала про тест. Она не знала, что Вера Павловна забрала палочку от чупа-чупса и чашку с отбитой ручкой. Она не знала, что Макс сидел у меня на полу на кухне три дня назад. Она думала, что всё ещё держит всё в руках, все ниточки, как держала их семь лет.

— Это ты написала отзыв? — спросила я. — В чате невест?

— Какой отзыв?

— Про «Белую ленту». Про «Пион» и шатёр.

Алина улыбнулась. Не ответила. Только улыбнулась, уголком рта, и пожала плечами.

Из комнаты выбежал Миша. Он держал в руках что-то из деталей «Лего», недособранный корпус ледокола, и сиял.

— Мам! Смотри! Тут двойной корпус! Как дядя Максим говорил! Вот, видишь, внутренний и внешний! Он прав был!

Алина повернулась к нему. Я видела, как у неё что-то изменилось в лице. Как будто треснуло стекло.

— Дядя Максим? — переспросила она.

— Ну да! Он мне рассказывал, что у ледоколов двойной корпус! Чтобы лёд не пробил! Когда приходил ночью!