— У Альки ночевала, — сказала я. — Мы после бара к ней поехали, до трёх смотрели «Анатомию страсти», она меня ещё чаем отпаивала, я ж никакая была. А что?

Макс молчал. Он молчал так долго, что я успела услышать, как на улице проехал троллейбус и как у соседей сверху заплакал ребёнок. Потом он медленно кивнул, как будто я ответила на какой-то вопрос, которого он не задавал вслух, встал и пошёл в прихожую.

— Макс?

— Мне надо подумать.

— О чём подумать? Макс, ты чего?

Он обувался, и я видела его спину, сгорбленную, чужую, и как он долго не может попасть ногой в кроссовку, потому что не развязал шнурок. Я положила ему руку на плечо, и он не скинул её, но и не повернулся. Он просто замер на секунду под моей ладонью, а потом выпрямился и открыл дверь.

— Я завтра позвоню, — сказал он.

Он не позвонил. В понедельник, в десять утра, когда я стояла в «Жасмине» у ксерокса и печатала рассадку для чужой свадьбы, у меня в кармане пиликнул телефон. Я достала его, ещё улыбаясь чему-то, что сказала начальница, и прочитала:

«Свадьбы не будет. Ты знаешь почему».

Я перечитала это раз десять. Ксерокс за моей спиной продолжал печатать рассадку, лист за листом, столы с первого по четырнадцатый, Ивановы, Петровы, тётя Люба с мужем, и я помню, как механически подумала, что надо будет потом проверить, не перекосило ли последний лист. Потом я набрала Макса. Абонент недоступен. Набрала ещё. Абонент недоступен. Я написала: «Я не знаю почему. Позвони мне». Сообщение не доставилось. Тогда я поняла, что меня заблокировали, и ксерокс как раз закончил, и в агентстве стало очень тихо.

Начальница отпустила меня, даже не спросив, что случилось, потому что, наверное, по лицу было видно. Я поехала к Максу на Ковалиху, на маршрутке, потом пешком в гору, бегом, задыхаясь, и поднялась на четвёртый этаж старой хрущёвки, где он снимал однушку, и звонила в дверь, и стучала, и снова звонила. За дверью было тихо. Я знала, что он дома, потому что его машина, старая серая «Лада» с вмятиной на крыле, стояла у подъезда, и потому что в глазке на секунду мелькнула тень. Мне показалось. Мне потом семь лет казалось, что мне показалось.

Я села на ступеньку. Подъезд пах кошками и чьим-то борщом, на подоконнике между этажами стояла банка из-под горошка, полная окурков, и я смотрела на эту банку, потому что больше смотреть было не на что. Я сидела два часа. Мимо прошла соседка Макса с собачкой, потом мальчик с самокатом, потом снова соседка, уже без собачки, и посмотрела на меня с той особенной бабушкиной жалостью, от которой хочется провалиться сквозь бетон.

— Нету его, деточка, — сказала она. — Не стучи. Уехал, наверно.

Я сказала спасибо и ушла. На улице я позвонила Алине.

Она приехала через сорок минут, с бутылкой вина и пачкой бумажных платков, и мы сидели у меня на кухне до темноты, и я рассказывала, а она слушала, гладила меня по руке и качала головой. Я спросила её, может, он узнал, что я тогда была никакая, может, кто-то из девочек ему что-то наплёл, может, это из-за девичника. Она подумала и сказала:

— Кать, из-за девичника свадьбы не отменяют. Это бред. Он что, маленький, не знает, что на девичниках пьют?

— Тогда почему?

Она долго молчала, вертела в пальцах бокал, и я видела, что ей не хочется говорить. Потом она вздохнула, как вздыхают врачи перед плохим диагнозом.

— Я не хотела тебе говорить. Перед свадьбой не хотела, думала, сам разберётся. Он мне неделю назад звонил, пьяный немножко. Сказал, что весной кого-то встретил на объекте. Что запутался. Я ему сказала, что он дурак и что если он тебя обидит, я его убью. Он сказал, что всё решил, что это ерунда. — Она посмотрела на меня мокрыми глазами. — Прости, Кать. Надо было сказать.

Я не заплакала. Это было странно, я плакала на второй минуте чужих первых танцев, а тут не смогла. Я сидела и смотрела на календарь с котятами, на красный кружок вокруг двадцать третьего, и думала только об одном: «Ты знаешь почему». Он написал, что я знаю. Значит, он думает, что это я в чём-то виновата. Значит, ему мало было уйти, ему надо было ещё и сделать так, чтобы я сама себя грызла. Тогда я в первый раз его возненавидела. Это было легче, чем всё остальное.

Отменять свадьбу пришлось мне. Банкетный зал в «Усадьбе на Откосе» вернул половину предоплаты, флорист не вернул ничего, а двенадцать прозрачных зонтов я потом три года раздавала знакомым невестам. Двадцать третьего июня, кстати, был дождь. Сильный, с грозой, весь день. Я сидела дома и думала, что хоть в чём-то я оказалась права.

Правило организатора номер один, которое я потом повесила над своим рабочим столом: всегда имей план «Б».

У меня его не было. Тогда я этого ещё не умела.

Глава 1. Заказ мечты

*До свадьбы 30 дней*

Кофемашина Борис плюнула в меня кипятком ровно в восемь пятнадцать, как делала каждое утро, когда я забывала постучать по ней сбоку перед тем, как нажать кнопку. Я отскочила, но не успела, и на манжете белой рубашки расплылось коричневое пятно размером с монету в десять рублей. Рубашка была единственная приличная, глаженая, приготовленная специально для встречи с клиентами, и я посмотрела на Бориса с той ненавистью, которую обычно приберегают для бывших мужей и налоговой.

— Ты его опять не уважила, — сказала Зоя Петровна из-за своего стола, не поднимая головы от калькулятора. — Я тебе сколько раз говорила: сначала по боку, потом ласково. Как с официантом после двенадцати часов смены.

— Он железный, Зоя Петровна.

— Все они железные, пока не плюнут.

Зоя Петровна работала у меня третий год и была единственной сотрудницей агентства «Белая лента», если не считать Бориса и фикуса у входа, который мы обе забывали поливать и который упорно не умирал нам назло. До меня она двадцать лет простояла администратором в ресторане «Ока» на Рождественской, пережила там четырёх директоров, два пожара и одну свадьбу, на которой жених с тёщей подрались тортом, и говорила, что после этого её ничем не напугаешь. Ей было пятьдесят четыре, она красила волосы в цвет «баклажан», носила на шее очки на цепочке и знала по именам всех поваров, официантов и банкетных менеджеров Нижнего Новгорода, включая тех, кто давно спился или уехал в Сочи.

А ещё она третий месяц сидела без зарплаты и ни разу мне об этом не сказала. Я знала это и так, потому что сама подписывала ведомость, в которой напротив её фамилии стояли нули.

Агентство помещалось в полуподвале на Ильинской, в доме девятнадцатого века с облупленными колоннами, и окна у нас выходили на уровень щиколоток прохожих. Летом мы целыми днями смотрели на сандалии, босоножки и кроссовки, а зимой на валенки и снег, и Зоя Петровна по обуви угадывала, кто идёт к нам, а кто мимо. «Вон лодочки бежевые, каблук пять сантиметров, это невеста, к нам», говорила она, и почти никогда не ошибалась. Почти. В последние полгода лодочки всё чаще шли мимо.

Правило организатора номер семь: клиент не уходит к конкуренту, клиент уходит в интернет. Там дешевле, там шаблоны, там нейросеть рисует приглашения за триста рублей, и молодые люди искренне не понимают, зачем им живой человек, который будет три месяца помнить, что у бабушки невесты аллергия на лилии, а у дяди жениха проблемы с давлением, и поэтому его надо посадить подальше от колонки. Они понимают это потом, на самой свадьбе, когда бабушка чихает в фату, а дядя падает лицом в оливье. Но потом уже поздно.

Я застирала манжету в раковине холодной водой, как учила мама, и посмотрела на часы. Восемь двадцать пять. Встреча была в одиннадцать, на летней террасе ресторана «Верхний» на Верхне-Волжской набережной, с видом на стрелку и мост, куда клиентка сама попросила прийти, потому что «там хорошо думается». До встречи мне надо было отвести Мишу в сад, заехать в типографию за образцами приглашений, позвонить в «Усадьбу на Откосе» и ещё в два загородных комплекса, потому что площадку клиенты пока не выбрали, и сделать лицо человека, у которого всё под контролем.