Глава 13. Городец

*До свадьбы 15 дней*

Пряники придумала Алина. Не сами пряники, конечно, их придумали в Городце лет триста назад, а идею: чтобы каждый гость на свадьбе нашёл на своей тарелке печатный городецкий пряник со своим именем, вырезанным на доске. Сто пятьдесят пряников, сто пятьдесят имён. И ещё один, большой, на подносе, с надписью «Максим и Алина» и датой, для молодых. Идея была хорошая. Я сама когда-то хотела так сделать, и тоже не для себя, а для одной клиентки, которая в итоге выбрала макаруны.

Пряничных мастеров в Городце было несколько, но Алина выбрала одного, Петра Ильича Кокорина, у которого были заказы от администрации области и от каких-то московских музеев. Пётр Ильич фотографии образцов не присылал принципиально. Он говорил в трубку медленно, окая, как говорят в Городце: «Пряник, милая, надо в руках подержать. Понюхать. Разломить. По фотографии только дураки пряники выбирают». И ещё у него можно было заказать резной ларец, ручной работы, с городецкой росписью, в подарок Вере Павловне от молодых. Это тоже была Алинина идея. Ларец надо было выбрать на месте, из готовых, потому что на новый у Петра Ильича ушёл бы месяц.

Мы договорились, что в пятницу шестого Алина и я поедем в Городец вместе. Утром, на Алининой машине, туда два часа, там час-полтора у мастера, к вечеру обратно.

В пятницу в семь утра Алина позвонила.

— Кать, катастрофа. Меня на смену вызвали, у нас администратор заболела, а сегодня приём у главврача, никто не может, только я. Я не могу отказаться, меня уволят. — Голос у неё был расстроенный и торопливый. — Но я Макса уговорила. У него в Заволжье объект, это через реку от Городца, пять минут. Он всё равно туда сегодня собирался. Он тебя заберёт в девять от агентства, вы съездите к Петру Ильичу, ты всё выберешь, ты же лучше меня в этом понимаешь, а он ларец посмотрит, ему ж маме дарить. Ладно? Ты не против?

Я была против. Я была против так, что у меня свело живот, и я стояла на кухне с телефоном возле уха и смотрела на Мишу, который ел кашу и одновременно рисовал в блокноте моржа.

— Аль, может, перенесём? На понедельник?

— Нельзя на понедельник, Пётр Ильич сказал, в понедельник уезжает на ярмарку в Москву, на две недели. А пряники ему печь десять дней. Либо сегодня, либо никогда. — Она помолчала. — Кать, ну правда. Вы взрослые люди. Съездите, туда и обратно. Он же не кусается.

Я подумала, что ей, наверное, совсем не хочется отправлять своего жениха на целый день вдвоём со мной. Что любая нормальная невеста скорее отменила бы пряники, чем сделала это. И что она это делает. Зачем? Затем, что у неё правда смена и Пётр Ильич правда уезжает? Или затем, что она хочет что-то проверить?

— Ладно, — сказала я.

Мишу я отвела в летнюю группу и договорилась с Зоей Петровной, что она заберёт его в час и посидит с ним в агентстве до моего возвращения. Зоя Петровна, услышав, с кем я еду, ничего не сказала. Она только посмотрела на меня поверх очков, долго, и сказала: «Зонт возьми. Обещали грозу». Я посмотрела прогноз. Прогноз обещал солнце и плюс двадцать восемь. Я не взяла зонт.

Макс приехал без пяти девять. Большая чёрная машина, та самая, с тонированными стёклами, остановилась у нашего крыльца, и он не стал выходить, только опустил стекло со стороны пассажира и сказал:

— Садись.

Я села. В машине было прохладно от кондиционера и пахло кожей и чем-то древесным, его одеколоном, другим, не тем, которым он пользовался семь лет назад. На заднем сиденье лежала каска, белая, строительная, и папка с чертежами. На приборной панели был прикреплён телефон, на экране навигатор показывал маршрут: Нижний Новгород, Городец, сто два километра, час пятьдесят восемь минут.

Мы ехали молча до самого Сормова. Он вёл машину так, как вёл всегда, спокойно и точно, одной рукой, вторую положив на колено, и не превышал скорость ни на километр, даже на пустых участках. Я смотрела в окно. За окном было Сормово, заводские трубы, панельки, торговые центры, потом мост через Волгу у Борской, потом снова панельки, потом дорога пошла вдоль реки, и справа замелькали деревни, сосны, поля, и где-то за ними, за деревьями, иногда вспыхивала Волга, широкая, синяя, с баржами.

— Кто это был? — спросил Макс вдруг, не отрывая глаз от дороги. — На прошлой неделе, в четверг. У твоего агентства. На ступеньках. С кофе.

Я не сразу поняла, о чём он. Потом поняла. В тот четверг утром ко мне забегал Вовка Гурьев, видеограф, занёс флешку с чужой свадьбы и стаканчик латте, потому что знал, что Борис в ремонте. И чмокнул меня в щёку на прощание, как делал всегда. Вовка чмокал всех, даже Ларису из «Откоса», даже Зою Петровну, которая за это грозилась его убить.

— А тебе-то что? — сказала я.

— Ничего. Просто спросил.

— Ты же никогда не спрашиваешь.

Он промолчал. Только пальцы на руле сжались, и костяшки побелели.

— Видеограф, — сказала я. — Вовка. Женат двенадцать лет, трое детей, тёща живёт с ними. Доволен?

— Мне всё равно, — сказал он.

Мы проехали ещё километров десять, прежде чем я заметила, что сижу, отвернувшись к окну, и улыбаюсь. Я разозлилась на себя так, что прикусила губу до крови.

— Мама сказала, ты у неё была, — сказал Макс, когда мы проехали Кантаурово.

— Была. Рассадку обсуждали.

— С мальчиком.

— С Мишей. Она пригласила.

Он помолчал.

— Она потом весь вечер была какая-то не такая. Тихая. Я заехал вечером, а она сидит на кухне и смотрит в альбом. Я спросил, что случилось. Она сказала: ничего, Максимушка, старость.

Я ничего не ответила. Я подумала о салфетке в кармане фартука и снова не поняла, почему о ней думаю.

— Почему полярник? — спросил Макс.

— Что?

— Почему ты ему сказала, что отец полярник? Можно было космонавт. Или военный. Или моряк дальнего плавания. Почему именно полярник?

Я повернулась к нему. Он смотрел на дорогу, и лицо у него было спокойное, только пальцы на руле чуть-чуть постукивали, как будто он про себя отбивал какой-то ритм.

— Потому что далеко и без связи, — сказала я. — Удобно. Космонавты звонят с МКС, их по телевизору показывают. Военные приезжают в отпуск. Моряки присылают фотографии из портов. А полярник на льдине. Ни интернета, ни телефона. Ничего не надо объяснять.

— Удобно, — повторил он.

— Да. Мне было удобно, Макс. Ему было три года. Он спросил, где папа. Мне надо было что-то сказать. Я сказала первое, что пришло в голову, а потом уже нельзя было переделать.

— А правду ты не пробовала? — Он не повернулся ко мне. — Например: папа нас не захотел. Это было бы честно, нет?

Я смотрела на него и не верила, что он это сказал. Что он сказал это сам, своим голосом, с этим своим спокойным лицом, глядя на дорогу.

— Честно? Ты хочешь, чтобы я сказала трёхлетнему ребёнку, что его отец сказал: «это твоя проблема»? Это было бы честно, да?

Тогда он повернулся. Резко, на секунду отведя глаза от дороги, и машина чуть вильнула, и он тут же её выровнял.

— Я этого не говорил.

— Ты это передал через Алину.

— Я ничего не передавал через Алину.

— Значит, она соврала? — Я засмеялась, и смех вышел злой, некрасивый. — Значит, она пришла ко мне и сказала, что ты это сказал, а ты не говорил? Зачем ей это, Макс? Она мне подруга была. Она меня утешала. Она со мной ночами сидела, когда я ревела.

Он молчал. Долго. Мы проехали указатель «Чкаловск 30», потом какую-то деревню с церковью, белой, свежепобеленной, с синими куполами. Потом он сказал, тихо, не мне, а куда-то вперёд, в лобовое стекло:

— Я ей в июле сказал: передай, чтобы она мне больше не писала. Всё. Больше ничего.

— А я ей сказала: поговори с ним. Скажи, что я беременна. Что я не прошу ничего, ни денег, ничего. Просто чтобы он знал. И она вернулась и сказала…

— Я знал, — перебил он. — Я знал, что ты беременна. Она мне сказала раньше. До твоего письма.