— И что ты ей ответил?

— Ничего. — Он сжал руль. — Мне нечего было ей отвечать.

Я хотела спросить: почему? Почему тебе было нечего ответить, когда тебе сказали, что я беременна твоим ребёнком? Но мы въехали в Городец, и навигатор сказал женским голосом «через двести метров поверните направо», и Макс повернул направо, и мы остановились у деревянного дома с резными наличниками, выкрашенными в зелёный, где на заборе висела табличка: «Мастерская печатного пряника. П. И. Кокорин».

Пётр Ильич оказался высоким, сухим стариком с белой бородой до середины груди, в холщовой рубахе, подпоясанной верёвкой, и в очках с толстыми стёклами. Он встретил нас на крыльце, пожал руку Максу, посмотрел на меня поверх очков и сказал: «Невеста? Красивая». Я сказала, что я не невеста, я организатор. Он сказал: «А, ну всё равно красивая», и повёл нас в мастерскую.

Мастерская была в пристройке за домом, и там пахло мёдом, корицей, имбирём и деревом так густо, что кружилась голова. На стенах висели пряничные доски, сотни досок, старые, тёмные, отполированные руками, с вырезанными узорами: птицы, кони, цветы, буквы, двуглавые орлы, пароходы. На длинном столе лежали пряники, десятки, разной формы и величины, ещё тёплые, с глазурью и без.

Пётр Ильич давал нам пробовать. Он ломал пряники своими длинными узловатыми пальцами и протягивал половинки, мне и Максу, и рассказывал: этот на медовом тесте, этот на патоке, этот с мятой, этот по рецепту девятнадцатого века, из книги, которую он нашёл на чердаке у тётки. Он говорил долго, окая, с удовольствием, и я слушала и записывала, и выбирала, и Макс стоял рядом и тоже пробовал, молча, и иногда наши пальцы оказывались рядом над одним и тем же пряником, и мы одновременно убирали руки.

Мы выбрали медовый, с глазурью цвета слоновой кости. Пётр Ильич показал доску для надписей, буквы в рамке из виноградной лозы. Я отдала ему список гостей. Он прочитал его до конца, медленно, водя пальцем, и сказал: «Сто пятьдесят. Ну, успею. Если Бог даст».

Потом Макс выбирал ларец для мамы. Он перебрал все, что были, штук двадцать, крутил в руках, открывал и закрывал крышки, проверял петли, как проверяют конструкцию. Выбрал простой, небольшой, тёмного дерева, с росписью на крышке: синие и красные цветы, а посередине птица, жар-птица с длинным хвостом.

— Хорошая птица, — сказал Пётр Ильич. — Это Анна расписывала, дочь моя. Она птиц лучше всех пишет. Счастье, говорят, приносит.

— Маме понравится, — сказал Макс. — Она птиц любит.

Он сказал это, не мне и не Петру Ильичу, а ларцу, глядя на жар-птицу. Я вспомнила, что Вера Павловна правда любит птиц. Что у неё на подоконнике всегда стояла кормушка для синиц, и зимой она высыпала туда семечки, а Макс ворчал, что синицы гадят на подоконник.

Мы вышли от Петра Ильича в начале пятого. Небо над Городцом за то время, что мы были в мастерской, изменилось. Солнце ещё светило, но с запада, со стороны Волги, наползала туча, низкая, тёмно-синяя, почти фиолетовая, с рваным белым краем, и ветер уже шевелил листья тополей и гнал по улице пыль.

— Гроза будет, — сказал Пётр Ильич с крыльца. — Сильная. Вы бы переждали.

— Мне надо на объект заехать, — сказал Макс. — Это двадцать минут.

— Ну смотрите, — сказал Пётр Ильич и ушёл в дом.

Мы не успели. Мы доехали до Заволжья, до промзоны на окраине, где за забором из профнастила Максовы рабочие заливали фундамент под какой-то склад, и Макс ушёл туда в своей белой каске, а я осталась в машине. Он ходил там минут сорок, разговаривал с прорабом, смотрел в чертежи, показывал что-то рукой. А потом туча накрыла нас, разом, как накрывают крышкой кастрюлю.

Сначала стало темно. Потом ударил ветер, такой, что машина качнулась. Потом пошёл дождь, не каплями, а сразу стеной, и лобовое стекло стало белым, и я перестала видеть забор, прораба, Макса, всё. Гром бил прямо над головой, раз за разом, и в его паузах я слышала, как по крыше машины лупит вода и как где-то рядом скрипит и стонет дерево.

Макс прибежал минут через десять, мокрый насквозь, с каской в руке, и плюхнулся на сиденье водителя, и с него текло, как из ведра.

— Дорогу на Нижний закрыли, — сказал он, вытирая лицо ладонью. — Прораб сказал, ему брат звонил, на трассе у Ковригина сосна на провода упала, ДПС стоит, никого не пускают. И на плотине пробка на километр, там авария.

— Надолго?

— Не знаю. Может, на час. Может, до утра.

Мы сидели в машине и смотрели, как дождь заливает стекло. Гроза не кончалась. Она уходила и возвращалась, кружила над Волгой, как кружат над добычей, и каждые пять минут небо раскалывалось белым и тут же грохало так, что я вздрагивала. Я позвонила Зое Петровне. Зоя Петровна сказала, что у них в Нижнем тоже льёт, что Миша с ней, сыт, читает про моржей, и что если я застряну, она заберёт его к себе ночевать, у неё раскладушка есть.

— Я ж тебе говорила, зонт возьми, — сказала Зоя Петровна. — А ты что? Ты прогноз смотрела. Прогноз, Катя, пишут люди, которые сидят в Москве в кабинете. А гроза приходит с Волги.

К восьми вечера стало ясно, что дорогу не откроют. Прорабу снова звонил брат и сказал, что сосна не одна, их там три, и что электрики работают, но до утра не управятся. Плотина стояла намертво.

— Тут гостевой дом есть, в Городце, — сказал Макс. — Я в нём один раз ночевал, когда тут объект начинали. На набережной.

Он поехал обратно в Городец, медленно, по лужам, похожим на озёра, с включёнными дворниками, которые не успевали сбрасывать воду. Гостевой дом был деревянный, двухэтажный, с резными балконами, на самом берегу Волги, и назывался «Купеческая пристань». Хозяйка, полная женщина в домашнем халате, открыла нам и всплеснула руками.

— Ой, ребятки, у меня ж всё занято! У меня ж тут фестиваль на выходных, народный, гуляния, вся Москва понаехала! Один номер только остался, наверху, под крышей. Там две кровати, узкие, но чистые. Будете?

Мы посмотрели друг на друга.

— Будем, — сказал Макс. — Спасибо.

Номер был маленький, под скошенным потолком, с деревянными стенами, с двумя узкими кроватями у разных стен, застеленными лоскутными одеялами, и с маленьким окном, в которое было видно Волгу, тёмную, в белых бурунах, и молнии над ней. Между кроватями стоял столик с лампой и графином воды. На стене висела картина, вышитая крестиком: изба, речка, закат.

— Я вниз, — сказал Макс. — Там терраса крытая. Посижу.

Он ушёл. Я села на свою кровать, у окна, и сидела, глядя на Волгу, и слушала, как дождь стучит по крыше прямо над головой, по железу, громко, ровно, как барабан.

Я думала о том, что он сказал в машине. «Я ничего не передавал через Алину». «Я ей сказал: передай, чтобы больше не писала». «Мне нечего было ей отвечать».

Если он не передавал «твоя проблема», то кто это сказал? Алина. Если Алина это придумала, то зачем? А если не придумала, а он врёт? Зачем ему врать сейчас, через семь лет, когда у него свадьба, а я никто?

А «мне нечего было отвечать»? Почему, когда тебе говорят, что женщина, которую ты бросил, беременна, тебе нечего ответить? Потому что тебе всё равно. Или потому что ты думаешь, что ребёнок не твой.

Я сидела и смотрела, как дождь стекает по стеклу. Потом встала и пошла вниз.

Терраса была крытая, длинная, вдоль всего дома, с деревянными перилами, и там стояли плетёные кресла и столик. Горела одна лампа, жёлтая, под абажуром, вокруг которой бились мотыльки. Макс сидел в кресле у самого края, положив ноги на перила, и смотрел на Волгу. Рядом с ним на столике стояла бутылка пива, открытая, недопитая.

Я села в соседнее кресло. Он не повернулся.

Дождь лил на расстоянии вытянутой руки, сплошной стеной, и с края крыши текла вода и разбивалась о доски, и брызги долетали до моих ног. Волга внизу шумела, как шумит море. Молнии стали реже, гром уходил куда-то за реку, глуше и глуше.

Я замёрзла. Платье на мне было лёгкое, летнее, а с реки тянуло сыростью, и я обхватила себя руками. Макс, не глядя, снял толстовку, которую ещё в Заволжье достал из багажника, и протянул мне. Я надела. Она была тёплая и пахла им. Я сидела, утонув в ней по самые пальцы, а он повернулся посмотреть, как она на мне сидит, и мы оказались очень близко, потому что плетёные кресла стояли почти вплотную. С края крыши сорвалась капля и упала мне на лоб, и он протянул руку и снял её большим пальцем, медленно, у самой брови, и не убрал руку.