Я сидела на узкой ступеньке в подъезде на Ковалихе, где пахло кошками и борщом, где на подоконнике стояла банка из-под горошка, полная окурков, и где семь лет назад я сидела два часа, слушая тишину за дверью, за которой он сидел на полу. Я сидела и смотрела на него. На человека, который спросил меня второй раз. Второй раз за семь лет. Второй раз в жизни.

— Да, — сказала я.

Он не пошевелился. Только смотрел на меня.

— Да, — повторила я. — Но не сейчас. Через год. Летом. И у меня условия.

— Какие?

— Свадьбу делаю не я. Её делает Зоя Петровна. А я ничего не контролирую. Вообще ничего. Ни цветы, ни торт, ни рассадку. Я просто прихожу и выхожу замуж. Как невеста. В первый раз в жизни.

— Хорошо.

— Не в «Откосе». Где угодно, но не там.

— Хорошо.

— Никаких голубей. Хватит с нас голубей.

Он чуть-чуть улыбнулся.

— Миша расстроится.

— Миша переживёт. — Я помолчала. — И ещё одно. Ты сам спросишь Мишу. Можно ли. Без меня. Как мужчина мужчину.

Он долго смотрел на меня. Потом кивнул.

— Спрошу.

— И если он скажет «нет»…

— Он не скажет «нет», — сказал Макс. — Он мне вчера сказал, что хочет, чтобы мы жили вместе. Что это нелогично, что у него есть мама и папа, а живут они в разных местах. Как Ока и Волга. Он сказал: «Вы же уже текёте рядом. Пора смешиваться».

Я засмеялась. Громко, на весь подъезд, так, что за дверью с надписью «Welcome» что-то упало и мяукнул злой кот.

— Он так сказал? «Текёте»?

— Так и сказал. Я не стал исправлять.

Мы сидели на ступеньке. Внизу хлопнула дверь подъезда, и кто-то поднимался, медленно, с одышкой, и это была соседка с собакой, маленькой, белой, лохматой. Она поднялась на площадку между этажами, увидела нас, остановилась. Посмотрела на Макса. Потом на меня. Потом снова на Макса.

— Опять ты, — сказала она Максу. — Третий раз сегодня. Ты чего тут сидишь? Тебе к кому?

— Уже ни к кому, — сказал Макс. — Уже дождался.

Соседка посмотрела на меня ещё раз. Подозрительно. Потом махнула рукой и пошла выше, к себе, бормоча что-то про молодёжь, которая сидит по подъездам. Собака оглянулась на нас и тявкнула.

Макс встал. Протянул мне руку.

Я взяла его руку и встала. Мы стояли на площадке четвёртого этажа, в подъезде на Ковалихе, у двери, за которой жил злой кот, и он держал меня за руку, и не отпускал.

— Поехали к маме, — сказал он. — Там Миша. И пирог. И мама что-то хочет тебе отдать. Сказала, семь лет ждёт.

— Серьги, — сказала я.

— Откуда ты знаешь?

— Она мне говорила. На пироге. Что не отдала Алине. Что это не её серьги.

Он кивнул.

Мы спустились вниз. Мимо банки из-под горошка. Мимо третьего этажа, второго, первого. Вышли на улицу, на Ковалиху, где было ещё светло, и солнце садилось за дома, и липы шумели, и где-то внизу, на Варварке, звенел трамвай.

У машины он открыл мне дверь. Пассажирскую. Я села. Сзади, на заднем сиденье, стояло детское кресло, с которого он так и не снял ценник. Миша не разрешал. Сказал, что это на память, что кресло было первое.

Макс сел за руль. Не завёл двигатель. Посмотрел на меня.

— Двадцатое июля, — сказал он.

— Двадцатое июля, — сказала я. — Ты дождался звонка.

— Семь лет. День в день.

— Это не звонок. Это ступенька.

— Это лучше звонка.

Он завёл двигатель, и мы поехали вниз, на Белинского, где Вера Павловна пекла пирог с капустой, с характером, где Миша сидел на табуретке у окна и рассказывал бабе Шуре про двойной корпус ледоколов, и где в шкатулке, в бархатной коробочке, семь лет лежали гранатовые серьги, мамины, а до того бабушкины, тёмные, как вишнёвое варенье, с тугими замочками, которые цепляются за волосы.

Эпилог. Год спустя

Зоя Петровна сказала, что, если я ещё раз спрошу, во сколько приедут флористы, она запрёт меня в ванной до самой церемонии.

— Зоя Петровна, я просто…

— Ты просто ничего, — сказала Зоя Петровна. — Ты невеста. Невесты не считают. Невесты сидят и красятся. Даша, отбери у неё телефон.

Даша, наша ассистентка, худенькая, в очках, которая за год из студентки, разбивающей чашки, превратилась в человека, способного за десять минут найти замену заболевшему саксофонисту, подошла ко мне и молча протянула руку. Я отдала телефон. Даша положила его в карман своего пиджака и похлопала по карману, как хлопают по кобуре.

Правило организатора номер один, которое висело над моим столом все эти годы: всегда имей план «Б». В это утро у меня не было ни плана «А», ни плана «Б». У меня не было телефона, тайминга, рассадки и права голоса. У меня было платье, серьги и Зоя Петровна. Это было страшнее, чем всё, что со мной случалось в профессии. И лучше.

Свадьба была в Бору.

Это была не моя идея. Это была идея Зои Петровны, которая сказала, что раз я не хочу «Откос», а Макс хочет у воды, а Вера Павловна хочет, чтобы было по-домашнему, а Миша хочет, чтобы было видно Волгу, то вариант один. Она нашла старую дачу на берегу, на окраине Бора, деревянную, двухэтажную, с резными наличниками и большим заросшим садом, спускающимся к самой воде. Дача принадлежала какому-то профессору консерватории, который давно жил в Москве и сдавал её под праздники. С веранды было видно Волгу, широкую, синюю, и на том берегу, на высоком откосе, весь Нижний: Кремль с красными башнями, Чкаловскую лестницу, белые колонны «Откоса», маленькие, игрушечные, с такого расстояния.

— Видишь, — сказала Зоя Петровна, когда привезла меня сюда первый раз, в марте, по льду ещё. — «Откос» есть. Только оттуда. Издалека. Как и надо.

Я стояла в комнате на втором этаже, у зеркала в старой деревянной раме с облезлой позолотой, и смотрела на себя. Платье было простое. Шёлковое, цвета слоновой кости, без пышности, с длинными рукавами из тонкого кружева и с открытой спиной. Без пуговиц. Совсем. На спине была только тонкая лента, завязанная бантом. Я сама так попросила. Это было единственное, что я попросила. Без пуговиц.

Элеонора Марковна, которая шила его в «Белом шифоне» три месяца, на последней примерке посмотрела на меня поверх очков и сказала: «Без пуговиц. Правильно. Хватит с вас пуговиц». И я поняла, что она всё-таки помнила. С самого начала.

В ушах у меня были серьги. Гранатовые, тёмные, как вишнёвое варенье, в старом червонном золоте, с тугими замочками, которые цеплялись за волосы. Вера Павловна отдала их мне в тот вечер, двадцатого июля, на кухне на Белинского, достав из шкатулки, из бархатной коробочки. Она сказала: «Это не мне, Катенька. Это вам. Я семь лет ждала». И я надела их тогда же, у зеркала в коридоре, и повернулась к ней, и спросила: «Ну как?» А она сказала: «Как на тебя делали». Слово в слово, как семь лет назад.

На безымянном пальце у меня было кольцо. Тонкое, золотое, с маленьким гранатом, под серьги. То самое, из коробки на антресолях, из-под зимних сапог. Я достала его в ту ночь, когда Макс второй раз спросил меня на ступеньке, и показала ему. Он долго смотрел на него, а потом сказал: «Ты его не вернула». Я сказала: «Не смогла». Он надел его мне сам, как тогда, у стрелки. Только не в кармане куртки, а просто так, на кухне, при свете.

Замочки были тугие. Я застёгивала их сама, перед зеркалом, ругаясь вполголоса.

В дверь постучали. Три раза, костяшками.

— Нельзя, — сказала Зоя Петровна, загораживая дверь. — Жениху до церемонии нельзя. Примета.

— Это не жених, — сказал из-за двери голос. — Это я.

Зоя Петровна открыла.

В дверях стоял Миша. Семь лет, первый «А» позади, Ольга Николаевна с длинными ногтями его хвалит, только с русским беда, потому что «карпус» и «склаточка». В тёмно-синем костюме, маленьком, точной копией Максова, который сшили в том же ателье, с белой рубашкой и с бабочкой, синей, в белых медведях. Он выбрал её сам. Волосы ему пригладили водой, но вихор всё равно стоял.

Он посмотрел на меня и замер.

— Мам, — сказал он. — Ты как принцесса. Только без короны.