— Спасибо, зайчик.

— Папа сказал передать, что он готов. И что он волнуется. И что, если ты передумала, то ещё не поздно, но лучше не передумывай.

Я засмеялась.

— Скажи папе, что я не передумала.

— Скажу. — Он помолчал, глядя на меня. Потом подошёл, осторожно, чтобы не помять платье, и обнял меня за талию, и уткнулся носом мне в живот. — Мам. А у тебя сегодня вторая минута будет?

— Какая вторая минута?

— Ну. Ты всегда плачешь на второй минуте. Бабушка Вера сказала. Когда танцуют. Ты будешь сегодня плакать?

— Наверное, буду.

— Это ничего, — сказал Миша серьёзно. — Это от счастья. Бабушка Вера сказала, это у тебя от дедушки.

Я посмотрела на него.

— От какого дедушки?

— От твоего папы. Дедушки Серёжи. Он тоже плачет. Он вчера плакал, когда меня увидел. Бабушка Вера сказала, это у вас семейное.

Мой отец приехал вчера вечером. Из Москвы. С мамой. Мама поехала к нему прошлым летом, после того как я ей позвонила, и осталась. Он был болен, давно, сердце, и худой, очень худой, почти прозрачный, в старом пиджаке, который висел на нём, как на вешалке. Я не видела его двадцать два года. Последний раз мне было десять. Он стоял на пороге нашей квартиры в Кстово с чемоданом и говорил, что пришлёт мне платье. И прислал. Голубое. И ещё много. Каждый год.

Вчера он вошёл на веранду этой дачи, опираясь на маму, и посмотрел на меня, и не смог ничего сказать. Только заплакал. А потом увидел Мишу, и заплакал сильнее. Миша подошёл к нему, посмотрел на него снизу вверх, как смотрит на всех новых людей, и сказал: «Здравствуйте. Вы мой дедушка? А у вас тоже есть складочка?» И отец засмеялся сквозь слёзы, и сказал: «Нет, складочки у меня нет. У меня есть лысина». И Миша сказал: «Тоже хорошо».

— Иди к папе, — сказала я Мише. — Скажи, что я скоро.

Он убежал. Я слышала, как он топает по деревянной лестнице, вниз, в синих туфлях, которые ему купили к костюму, но которые он согласился надеть, только когда узнал, что на подошве у них нарисован белый медведь. Носок к стене он их не ставил никогда.

Зоя Петровна закрыла дверь и посмотрела на меня.

— Готова?

— Нет.

— Правильно. Никто не готов. — Она подошла и поправила мне прядь у виска. Руки у неё пахли «Красной Москвой». — Знаешь, сколько я невест видела за двадцать лет? Тысячу. Ни одна не была готова. А все вышли. И ты выйдешь.

— Зоя Петровна. — Я поймала её руку. — Спасибо.

— За что?

— За всё. За огнетушитель.

Она засмеялась, сняла очки, вытерла глаза краем рукава.

— Иди уже, Зимина. Последний раз Зимина. Иди.

Утром пришла посылка.

Маленькая, мягкая, в жёлтом конверте с пупырчатой плёнкой внутри. Обратного адреса не было. Только штемпель: «Казань». Почтальонша принесла её на дачу в восемь утра, удивляясь, что кто-то отправляет посылки на дачи, и Даша расписалась за меня, и принесла наверх.

Внутри была фотография. Распечатанная, десять на пятнадцать, на матовой бумаге. Не новая, а старая, с чуть пожелтевшими краями, с загнутым уголком. Я узнала её сразу. Девичник. «Ласточка». Двадцать три ноль две. Тот кадр, где я смотрю на Алину снизу вверх, а Алина корчит рожу, и я смеюсь. Тот, который три года висел у меня на холодильнике, пока я его не сняла. Тот, который, как я думала, сгорел вместе с остальными распечатками, которые я выбросила, когда переезжала на Бекетова.

Видимо, не выбросила. Видимо, оставила у Алины. Или она взяла его когда-то с моего холодильника, когда гладила пелёнки. Я не знала.

На обороте её почерком, ровным, с завитушкой на конце, было написано: «Это было правдой. Тогда. Счастья тебе. А.»

Больше ничего.

Я долго сидела с этой фотографией в руках. На краю кровати, в комнате на втором этаже, в халате, ещё не в платье, глядя на нас двоих, на себя, смеющуюся, запрокинув голову, и на неё, с рожей, с высунутым языком, в моей фате из магазина «Всё для праздника».

Это было правдой. Тогда. В двадцать три ноль две. За тридцать девять минут до того, как она понесла к нашему столу розовый коктейль с грейпфрутом.

Я не знала, что с этим делать. Выбросить? Сохранить? Ответить? Я не знала. И мне было всё равно, что я не знаю. Я положила фотографию в сумку, в карман, на дно. Решу потом. Через год. Через десять. Может быть, никогда.

Некоторые вопросы не надо закрывать сразу.

Церемония была в саду, у самой воды, под старой яблоней, которая уже отцвела и стояла вся в маленьких зелёных завязях. Не было арки. Не было стульев в два ряда, прохода по центру. Не было Волги за спиной, потому что Волга была перед глазами, вся, от края до края, синяя, сверкающая, и на том берегу Нижний, игрушечный, с красным Кремлём и белыми колоннами «Откоса».

Гости стояли полукругом, как получилось. Вера Павловна в кресле, плетёном, которое Глеб вынес из дома, в соломенной шляпке с синей лентой, с тростью, прислонённой к ручке кресла. Рядом с ней мама и отец. Тётя Люба с дядей Колей, держащиеся за руки, будто так и было всегда, потому что они, как выяснилось, ещё осенью съехались, и тётя Люба продала свою квартиру в Дзержинске, и переехала к дяде Коле в Сормово, и все тридцать лет вражды из-за дачи растаяли за полгода, как снег в апреле. Тётя Таня и тётя Галя из Арзамаса, обе в цветастых платьях, с одинаковыми причёсками. Дядя Толя со Светланой. Нина Аркадьевна в бежевом плаще, несмотря на жару. Глеб с новой девушкой, рыжей, как он сам. Вовка Гурьев с камерой, лёжа на траве, как обычно, снизу вверх. Светка Котова с её старым «Никоном», которую я позвала снимать, потому что лучше неё никто не снимал смеющихся невест. Олег Борисович в светлом летнем костюме, сухой и седой, который сказал, что на свадьбы не ходит, а потом пришёл. Пётр Ильич из Городца, с белой бородой, с коробкой пряников, сто штук, с именами. Ирина Валентиновна с тортом, одноярусным, вишнёвым, «потому что хозяин любит вишню, а хозяйка облепиху, и я сделала облепиховый крем внутри, пусть мирятся». Артём Соколов, в клетчатом пиджаке, без микрофона, просто гость. Лариса, которая уволилась из «Откоса» и теперь работала у нас, в «Белой ленте», банкетным менеджером, и умиление с её лица наконец-то сошло, и оказалось, что под ним очень умное и весёлое лицо. Тамара Ивановна, воспитательница из садика, которую Миша позвал сам, потому что «она меня шесть лет терпела». Тётя Валя, в лучшем платье, с внуками из Москвы, которых наконец привезли.

Сорок человек. Как в тот день, который не был свадьбой.

Макс стоял у яблони.

В тёмно-синем костюме, том же, что у Миши, только большом. С белой рубашкой. Без галстука. С бутоньеркой из маленькой веточки облепихи с оранжевыми ягодами, потому что Ирина Валентиновна сказала, что облепиха к счастью, и Зоя Петровна не стала спорить. Он стоял и смотрел, как я иду к нему по траве, через сад, мимо гостей, держа под руку отца, который шёл медленно, очень медленно, опираясь на меня сильнее, чем я на него. И у Макса было то лицо. Как на моей кухне, когда он увидел Мишу в пижаме с белыми медведями. Как будто он видит что-то очень большое и очень хрупкое, и боится пошевелиться.

Миша стоял рядом с ним. Держал коробочку с кольцами. Обеими руками, как держат что-то очень ценное. Он всю неделю тренировался, носил по квартире пустую коробку из-под чая, и уронил её всего два раза.

Отец довёл меня до яблони. Остановился. Взял мою руку и положил в руку Макса. Сказал что-то, очень тихо, я не расслышала. Макс кивнул. Отец отошёл к маме, и мама взяла его под руку, и они оба плакали.

У меня это от него. Теперь я знала.

Регистраторша из ЗАГСа, полная, весёлая женщина, которую Зоя Петровна выписала на выездную церемонию за отдельные деньги, сказала всё, что положено. Про любовь и уважение. Про семью. Про то, что брак это не сумма двух людей, а что-то большее. Я почти не слушала. Я смотрела на Макса. Он смотрел на меня.

Потом она спросила его. Он сказал «да». Потом она спросила меня.

Я молчала. На одну секунду. На ту секунду, на которую семь лет назад, на кухне под календарём с котятами, я замолчала, прежде чем сказать «у Альки».