— Миша! — сказала я.

Макс засмеялся. По-настоящему, запрокинув голову, закрыв глаза. Так, как смеётся Миша.

— Это мама решит, — сказал он.

— Мам, а ты решишь?

— Миша, — сказала я. — Пойдём есть мороженое.

— Мам, ты не ответила.

— Я подумаю, — сказала я.

— Долго?

— Сколько надо.

Миша вздохнул, как вздыхают взрослые, когда понимают, что от других взрослых толку не добьёшься, и пошёл вперёд, к выходу из Кремля, к киоску с мороженым у Дмитриевской башни. Мы пошли за ним. Он шёл впереди, в синих сандалиях, и рюкзак подпрыгивал у него на спине.

Потом он остановился, обернулся, подождал нас. И взял Макса за руку. Просто взял, не спрашивая, как берут руку человека, с которым идёшь рядом, потому что так удобнее.

Макс посмотрел на свою руку, в которой была Мишина. Потом на меня.

Я посмотрела на Волгу.

Вечером, когда Миша уснул, а Макс уехал к маме, я сидела на кухне и разбирала почту. Её набралось за неделю столько, что я не успевала.

Олег Борисович прислал письмо. Сухое, короткое, юридическое. Документы, объяснение Ламова и кассета хранятся в сейфе его конторы. Срок хранения бессрочный. Решение о подаче заявления остаётся за мной. Он напоминал, что сроки давности по некоторым эпизодам истекают, а по некоторым нет, и что, если я решу, он готов. И что, если не решу, это тоже моё право, и он его уважает.

Я ответила: «Спасибо, Олег Борисович. Пусть лежат. Я не буду подавать».

Я думала об этом всю неделю. Каждую ночь. Я лежала в темноте и представляла, как прихожу в полицию, как сажусь на жёсткий стул в кабинете следователя, как рассказываю. Как следователь включает кассету. Как вызывают Алину. Как Вера Павловна узнаёт, что её Алиночку, её отличницу, которая три года кормила её с ложки, судят. Как суд. Как газеты, «Нижегородский рабочий», какой-нибудь телеграм-канал «Нижний криминальный». Как Миша в первом классе слышит, как его одноклассники обсуждают, что его маме что-то подсыпали на девичнике.

И я поняла, что не хочу. Не потому что боюсь. Не потому что жалею Алину. Я не знала, жалею ли я её. А потому, что у меня уже было то, что она у меня украла. Правда. Я её получила. Всю. До последнего слова. «Ничего не было». «Только волосы ей не трогай». «Я буду гладить тебе пелёнки». Это всё было моё. А тратить на Алину ещё хоть один день, хоть один час, хоть одну ночь на жёстком стуле у следователя, я не хотела. Она взяла у меня семь лет. Больше я ей не дам ни дня.

Если она когда-нибудь ещё раз… Если хоть кадр из того видео… Кассета лежит в сейфе на Покровке. Она это знает. Макс ей сказал.

Вовка Гурьев прислал ссылку. На ролик. Пять минут. «Свадьба, которой не было», так он его назвал. Голуби над Волгой, снятые снизу, с пола террасы, белым облаком на фоне неба. Тётя Люба и дядя Коля, ломающие пряники. Дядя Толя, хохочущий над анекдотом Артёма. Вера Павловна в соломенной шляпке, говорящая тост. Вальс. Вера Павловна и Макс у перил, медленно, шаг вправо, шаг влево. Мишины синие сандалии, которые он рассматривает во время танца, чтобы не наступить ей на ноги. Лица не было видно. Только сандалии и маленькие руки в старых, морщинистых.

Ролик Вовка выложил в чат невест. Тот самый, на восемь тысяч человек. С подписью: «Иногда лучшая свадьба это та, которой не было. Организатор: агентство "Белая лента"». За три дня у ролика было сорок тысяч просмотров. Его пересылали. Его комментировали. Какая-то невеста написала: «Я рыдала. Хочу такую же бабушку». Какая-то другая: «А кто организатор? Можно контакт?» И под ней ещё двенадцать: «И мне контакт», «И мне», «Срочно».

Зоя Петровна за эти три дня приняла девять заявок. Девять. На июль, август, сентябрь, на следующий год. Она сидела в агентстве с телефоном в одной руке и с блокнотом в другой, и Борис пел свою ноту, и фикус выпустил пятый лист, и Зоя Петровна говорила мне: «Катя, ты понимаешь? Ты понимаешь, что это? Это ж очередь. У нас никогда не было очереди».

И ещё было одно письмо. С незнакомого адреса. Без темы.

Я долго не открывала. Я знала, от кого. Потом открыла.

«Кать. Я удалила отзыв в чате. Тот, про "Белую ленту". И написала админам, что это была ложь. Они сделали опровержение. Посмотри, если хочешь.

Я уехала в Казань. Работаю администратором в стоматологии. Снимаю комнату.

Я не прошу прощения. Я знаю, что такое не прощают. Я бы не простила.

Я просто хочу, чтобы ты знала: пелёнки я гладила не потому, что виновата. Я их гладила, потому что хотела. И Мишу держала, потому что хотела. Это было правдой. Не всё, что я делала, было враньём. Почти всё. Но не всё.

Скажи Вере Палне про фасоль. Двадцать штук. Каждый день.

А.»

Я перечитала его три раза. Потом закрыла ноутбук.

Я не ответила. Я не знала, отвечу ли когда-нибудь. Может быть, через год. Может быть, через десять. Может быть, никогда. Я не знала. И мне было всё равно, что я не знаю. Это было новое ощущение. Не знать и не бояться не знать.

Правило организатора номер двадцать шесть, последнее на сегодня: некоторые вопросы не надо закрывать сразу. Некоторые надо оставить открытыми, как окно летом. Пусть дует.

Я пошла в комнату к Мише. Он спал, раскинувшись, с медведем из бивня в обнимку. Синие сандалии стояли у кровати. Носками в комнату. На тумбочке лежал блокнот, открытый на последней странице.

«ПАПА. ЯМАЛ. 3 ГОДА. СВАИ. МИДВЕДЬ СЪЕЛ ТУШЁНКУ. ПЕСЕЦ УКРАЛ ПЕРЧАТКУ. ОДНУ».

А ниже, другим цветом, зелёным, видимо, дописанное уже дома, перед сном, когда я мыла посуду:

«ПАПА ЗНАЕТ ПРО ДВОЙНОЙ КАРПУС. ПАПА ВЫСОКИЙ. У ПАПЫ ТОЖЕ СКЛАТОЧКА. ПАПА СМИЁТСЯ КАК Я».

Я стояла над блокнотом и не исправляла ошибки. Ни одной.

Глава 29. «Чайка»

*Две недели после*

Он пригласил меня на свидание в четверг, третьего июля, в половине одиннадцатого вечера, стоя у меня в прихожей, уже обутый, и держась за ручку двери.

Всю неделю после стрелки он приходил к нам каждый вечер. Ужинал, читал Мише про ледоколы, чинил кран, который тёк три года, и в одиннадцать уходил. Мы почти не разговаривали о нас. Мы разговаривали о Мише, о Вере Павловне, о том, что у Бориса опять засорился клапан и что Даша, наша новая ассистентка, его прочистила шпилькой. Мы целовались в прихожей, у вешалки, долго, как будто нам было по шестнадцать и за стенкой спали родители, и каждый раз он отрывался первым. А в четверг, вместо того чтобы открыть дверь, он обернулся и сказал:

— Кать. Можно я тебя приглашу на свидание?

Я засмеялась.

— Мы что, подростки?

— Мы не были на свидании семь лет, — сказал он серьёзно. — Я не хочу, чтобы мы просто начали жить дальше, как будто ничего не было. Как будто это продолжение. Это не продолжение. Это сначала. Я хочу сначала.

Я перестала смеяться.

— Куда?

— Сюрприз.

— Я организатор, Макс. Я ненавижу сюрпризы. Я их делаю за деньги.

— Тогда тем более, — сказал он. — Суббота, восемь вечера. Мама возьмёт Мишу. Она уже согласилась. Надень что-нибудь тёплое. На воде будет ветер.

На воде. Я поняла, куда, раньше, чем он закрыл за собой дверь.

В субботу я перемерила всё, что было в шкафу. Это заняло сорок минут, а в шкафу было немного. Синее льняное платье я отбросила сразу, в нём я была гостьей на свадьбе, которой не было. Белую рубашку отбросила, в ней я была организатором. Джинсы с футболкой отбросила, в них я была мамой. В итоге я надела старое платье, зелёное, в мелкий белый цветочек, которое купила лет девять назад на распродаже и надевала два раза. И голубую кофту поверх. И кеды. И распустила волосы. И долго смотрела на себя в зеркало, и не узнавала, и это было хорошо.

Миша, которого Макс должен был забрать к Вере Павловне, сидел на табуретке в прихожей со своим рюкзаком и смотрел на меня.

— Мам, ты куда?

— На свидание.

— С дядей Максимом?

— С ним.

Он подумал.

— А свидание это что?