Четырнадцатая. Пятнадцатая. У меня начали слегка дрожать пальцы, и я остановилась, будто поправляю петлю.

— Аль, — сказала я. — Это было двадцать лет назад.

— Я знаю. — Она улыбнулась в зеркало. — Я просто вспомнила. Не обращай внимания. Перед свадьбой всякое лезет в голову. Мне психолог говорит, это нормально.

— У тебя есть психолог?

— У всех есть психолог, Кать. Это не стыдно.

Шестнадцатая. Семнадцатая. Восемнадцатая.

— А Макс? — сказала я. Я не собиралась спрашивать. Это вышло само. — Он тоже тебе в руки упал?

Алина помолчала. В зеркале было видно, как она чуть-чуть, на долю миллиметра, приподняла подбородок.

— Нет, — сказала она. — Макса я заработала.

Двадцатая. Двадцать первая.

— Три года, Кать. Три года я ездила к Вере Павловне каждый день. После работы, в выходные, в праздники. Я её мыла, когда она не могла сама. Я ей горшок выносила. Я её учила ложку держать, а она плакала и швыряла эту ложку в стену, и я поднимала и давала снова. Ты знаешь, каково это? Ты знаешь, что такое три года жить чужой болезнью? У меня личной жизни не было. Ни одного свидания за три года. Я приходила домой в десять вечера и падала.

— Я не знала.

— Конечно, не знала. Ты же пропала. — Голос у неё не стал злым, он стал ровным, почти деловым, как будто она зачитывала мне счёт. — А он приехал с севера, и увидел, кто был рядом с его матерью. Не ты. Я. И он это оценил. Он не дурак, Кать. Он понимает, кто чего стоит. Поэтому не надо мне говорить, что он мне в руки упал. Я его заработала. Каждый день. Каждой ложкой.

— И знаешь, он изменился, — добавила она, глядя на себя в зеркало, и голос у неё стал мягкий, почти мечтательный. — Он теперь по утрам приносит мне кофе в постель. С корицей. Ты ведь не знала, что он умеет варить кофе? Он и не умел. Я научила.

Я знала. Он варил мне кофе с корицей каждое утро три года подряд, в медной турке, которую я купила на Мытном рынке у старого армянина. Он умел и тогда. Он учился по видео в интернете и сжёг две турки, прежде чем получилось. Я ничего ей не сказала. Я застегнула двадцать третью пуговицу, и ревность, о которой я не имела права даже думать, поднялась у меня к горлу, горячая и кислая, как изжога.Двадцать четвёртая. Двадцать пятая. Я застёгивала и думала, что это правда. Всё, что она говорит, правда. Я сама видела, как она держала маму Макса за руку на той фотографии в соцсети. Я сама видела в «Откосе», как Вера Павловна смотрит на неё, с теплом, с благодарностью. Она правда это делала, три года, каждый день. Это нельзя подделать.

Только почему-то, слушая её, я думала не про Веру Павловну, а про тридцать две пуговицы.

Почему именно «Вероника»? В «Белом шифоне» висело полсотни моделей. Почему этот салон, из десятка салонов в Нижнем? Почему «Откос», из двух десятков площадок? Почему стол у второго окна слева, без президиума? Почему вишня в нижнем ярусе? Почему вальс Доги? Каждое из этого можно было объяснить. Салон известный, «Откос» лучшая площадка, «Вероника» классическая модель, вишню любит Макс, а вальс… вальс могла рассказать Вера Павловна, это же её родители танцевали. Каждую вещь по отдельности можно было объяснить. Все вместе нет.

Все вместе это была моя свадьба. Пункт за пунктом. Как по моему старому таймингу, который лежал в коробке под зимними сапогами.

— Кать, ты чего застыла? — спросила Алина.

— Петля тугая.

Тридцатая. Тридцать первая. Тридцать вторая.

Я опустила руки. Алина стояла передо мной в зеркале, застёгнутая до самых лопаток, белая, гладкая, с открытыми плечами, с каре, с сапфиром на пальце. Она была очень красивая. Она была красивее, чем я была бы в этом платье. Она это знала. Она смотрела на себя и улыбалась.

— Спасибо, — сказала она. — Ты лучшая.

Элеонора Марковна вернулась с булавками, обошла Алину кругом, что-то подколола на талии, что-то отметила мелом. Потом остановилась рядом со мной, у подиума, и сказала негромко, так, чтобы слышала только я:

— Вы хорошо застёгиваете. Будто сами носили.

Я посмотрела на неё. Она смотрела на меня поверх очков, и в её взгляде было что-то, чего я не могла понять. Она помнила. Может быть. Или не помнила, просто сказала. С Элеонорой Марковной никогда нельзя было понять.

— Я много чего застёгиваю, — сказала я. — Работа такая.

— Ну да, — сказала Элеонора Марковна. — Работа.

Мы вышли из салона в половине пятого. Алина остановилась на крыльце, надела солнечные очки и полезла в сумку за телефоном.

— Кать, вот ещё что. Видеограф. Я тебе говорила, у меня свой. Денис Ламов. Он тебе счёт пришлёт, ты его в смету включи, ладно? Пусть Вера Павловна оплатит вместе со всем остальным, через тебя. Мне неудобно ей отдельно говорить.

— Хорошо. А сколько он берёт?

— Ну, сколько возьмёт. Он хороший. Он дорого берёт, но он того стоит. — Она нашла телефон, что-то быстро напечатала. — Всё, я ему твой номер скинула, он тебе сам напишет.

Такси подъехало, белое, с шашечками. Алина открыла дверцу, обернулась ко мне. Солнце било ей в очки, и я видела в них только два маленьких отражения себя.

— Кать, — сказала она. — Спасибо тебе. Правда. Я знаю, как тебе тяжело. Но я тебе очень благодарна. Ты делаешь мне лучшую свадьбу на свете.

— Это моя работа.

— Нет, — сказала Алина. — Это больше, чем работа. Ты сама знаешь.

Она села в такси, и такси уехало вниз по Варварке, в сторону Минина. Я стояла на крыльце салона и смотрела ему вслед, и рядом со мной, за стеклом витрины, стоял манекен без носа в пышном платье и тоже смотрел вслед, потому что больше ему смотреть было некуда.

Вечером, когда Миша уже спал, мне пришло письмо на рабочую почту.

«Здравствуйте, Екатерина. Меня зовут Денис Ламов, видеограф. Алина сказала связаться с вами. Высылаю счёт на видеосъёмку свадьбы 21.06. Включено: полный день съёмки, два оператора, коптер, клип 5 минут, фильм 40 минут. Оплата 100% до 15.06. С уважением, Д. Ламов».

Во вложении был счёт. ИП Ламов Денис Андреевич. Видеосъёмка. Триста пятьдесят тысяч рублей.

Я посмотрела на эту цифру, потом на часы, было одиннадцать вечера, потом снова на цифру. Триста пятьдесят тысяч. Самый дорогой видеограф в Нижнем, которого я знала, брал сто сорок за полный день с коптером и фильмом. Средний брал восемьдесят. Москвичи, которых иногда привозили особенно богатые клиенты, брали двести.

Я открыла его сайт, ссылка на который была в подписи. Портфолио было большое, это правда. Свадьбы, корпоративы, выпускные. Снято нормально, без ошибок, но и без чуда. Обычная, крепкая, средняя работа на восемьдесят тысяч. На странице «Обо мне» не было ни одной фотографии самого Ламова, только логотип, кинокамера в круге, и три строчки о том, что он «снимает эмоции, а не события». Так пишут половина видеографов в стране.

Я ничего не стала писать Алине. Я сохранила счёт в папку «Свадьба 21.06. Подрядчики», рядом со счетами флористов, музыкантов, Ларисы и Геннадия Палыча с его голубями. Потом открыла файл со сметой и вписала новую строчку: «Видеосъёмка (Ламов). 350 000».

Строчка была на сто восемьдесят тысяч больше, чем любая другая строчка в смете, кроме банкета. Она торчала в середине таблицы, как гвоздь из доски.

Я ещё немного посмотрела на неё. Потом закрыла ноутбук.

Невеста, которая заставила меня трижды переделывать цветы из-за разницы в двадцать тысяч, которая торговалась с Ларисой за каждую салфетку и с Ириной Валентиновной за каждый сантиметр торта, без единого слова платила своему знакомому видеографу вдвое больше, чем стоит лучший видеограф в городе. Из чужого кармана, но она этого кармана ни разу раньше не жалела.

Правило организатора номер шестнадцать: деньги всегда честнее людей. Люди врут, а смета нет.

Глава 11. Ливень

*До свадьбы 18 дней*

Фейерверк над Волгой Алина захотела в понедельник, на примерке, между двадцать первой и двадцать второй пуговицей. «В одиннадцать вечера, — сказала она, — когда стемнеет. С террасы. Чтобы отражалось в воде». Я записала. Семь лет назад фейерверка у нас не было, Макс сказал, что это деньги на ветер, в прямом смысле слова, и я согласилась. Это было единственное, что Алина не скопировала с моей свадьбы. Наверное, потому что копировать было нечего.