Я написала: «Хорошо».

Потом я долго сидела на кухне, в темноте, с выключенным светом, и смотрела в окно, на фонарь над детской площадкой.

Я соврала сегодня. Соврала Алине в лицо, глядя в глаза, с подробностями, без запинки, ровно так, как семь лет назад она научила меня врать Максу. И моя ложь сработала. Она ударила Алину в то место, о котором Алина даже не знала, что оно у неё есть. Она разрушила их стенку. Она привела ко мне Ламова. Всё сработало, как я рассчитывала.

Мне не было стыдно. И это было страшнее всего.

Правило организатора номер двадцать три. Его я не придумала. Его я просто поняла, сидя в темноте на кухне: если долго смотреть на человека, который тебя обманул, начинаешь видеть его приёмы. А если видишь приёмы, начинаешь ими пользоваться. Это не значит, что ты стала им. Это значит, что ты поняла, как он устроен.

Я очень надеялась, что это не значит, что я стала им.

Глава 21. План «Б»

*До свадьбы 4 дня*

В четыре часа дня Зоя Петровна сказала, что никуда не уйдёт.

— Он сказал, одна, — напомнила я.

— Он много чего сказал. — Зоя Петровна сидела за своим столом, сложив руки на груди, и смотрела на меня поверх очков так, как, наверное, смотрела когда-то на пьяных гостей, которые требовали ещё водки после закрытия. — Я буду в подсобке. С закрытой дверью. Он меня не увидит. А я его услышу.

— Зоя Петровна…

— Катя. Мне пятьдесят четыре года. Я двадцать лет вышибала пьяных из ресторана. У меня в подсобке огнетушитель и швабра. Не спорь.

Я не стала спорить.

В половине пятого я позвонила Максу, и он взял трубку и сказал: «Я на месте». Он стоял в своей машине за углом, у кафе «Пеликан», в ста метрах от агентства. Я сказала, что положу телефон экраном вниз на стол, включённым, на громкой связи, но с выключенным звуком, чтобы ему было слышно, а нам нет. Он сказал: «Если связь пропадёт, я иду». Я сказала: «Подожди хотя бы пять минут, если пропадёт. Может, просто сеть». Он сказал: «Две». Мы сошлись на трёх.

Без десяти пять Зоя Петровна проверила диктофон в фикусе. Включила на запись, сказала: «Раз, раз, семнадцатое июня, шестнадцать пятьдесят», перемотала, послушала. Работало. Включила снова. Кассеты хватало на девяносто минут. Потом она взяла свою сумку, пакет с бутербродами и ушла в подсобку, маленькую комнатку за шкафом, где у нас хранились коробки с декором, стойки для цветов, рулоны ткани и старый пылесос, и закрыла за собой дверь. Не до конца. Я видела, что осталась щель, в палец.

Я сидела за своим столом и ждала. Борис в углу молчал, Зоя Петровна выключила его, чтобы не пел. Фикус стоял у входа, с тремя новыми листьями, и в его горшке, под сухими листьями, крутилась кассета. Телефон лежал на столе экраном вниз. Я слышала, как в нём, очень тихо, на грани слышимости, дышит Макс.

Правило организатора номер один: всегда имей план «Б». У меня их было два. Телефон и фикус. Я не знала, понадобится ли хоть один.

В пять ноль две мимо окна прошли ноги. Чёрные кроссовки, светлые джинсы. Остановились у двери. Постояли. Потом звонок. Не стук. Звонок, длинный, настойчивый.

Я встала и открыла.

Ламов стоял на верхней ступеньке, в чёрной футболке и солнечных очках, которые он не снял. В руке у него был телефон. Он посмотрел на меня, потом через моё плечо, в агентство.

— Одна? — спросил он.

— Одна.

Он вошёл, пригнувшись, хотя ему было не надо, он был ниже Макса. Остановился посередине комнаты. Огляделся. Медленно, внимательно, как оглядывают помещение перед съёмкой, где свет, где окна, где углы. Посмотрел на Бориса. На шкаф. На дверь подсобки. Щель в палец. Он подошёл к ней, взялся за ручку.

У меня остановилось сердце.

— Это подсобка, — сказала я. — Там коробки. Декор.

Он приоткрыл дверь пошире, заглянул внутрь, в темноту. Я не видела, что он видит. Я видела только его спину. Он стоял так секунды три. Потом закрыл дверь, плотно, до щелчка, и повернулся ко мне.

— Коробки, — сказал он. — Ага.

Он прошёл к моему столу. Посмотрел на телефон, лежащий экраном вниз. Взял его. Перевернул. На экране был идущий вызов. «Макс». Две минуты сорок секунд.

Он посмотрел на меня поверх солнечных очков. Улыбнулся.

— Привет, Макс, — сказал он в телефон. — Пока.

И нажал отбой. Потом зажал кнопку сбоку и выключил телефон совсем. Экран погас. Он бросил телефон на стол.

— Одна, — сказал он. — Ага.

Я стояла у стола и смотрела на погасший экран. Три минуты. Мы договорились на три минуты. Если связь пропадёт, Макс ждёт три минуты, а потом идёт. Сто метров от «Пеликана» до нашей двери это минута, если быстро. Значит, четыре минуты. Четыре минуты я буду одна в комнате с человеком, который лежал рядом со мной в «Откосе» и который только что выключил мой телефон.

И с Зоей Петровной за закрытой дверью. Со шваброй и огнетушителем.

И с фикусом.

— Садитесь, — сказала я. Голос у меня был ровный. Я не знаю, откуда он брался, этот голос. Наверное, из тех же мест, откуда брался на свадьбах, когда невеста падала в обморок, а у жениха начиналась паническая атака, а пьяный дядя лез драться с тамадой. — На стул для клиентов. Вон тот.

Он сел. Стул для клиентов стоял напротив моего стола, в метре от входа. В метре от фикуса.

Я тоже села.

— Ну, — сказала я. — Вы хотели поговорить.

Он снял очки, положил их на стол. Глаза у него были карие, тёмные, с жёлтыми искорками, весёлые и холодные одновременно. Он откинулся на спинку стула, закинул ногу на ногу.

— Хотел, — сказал он. — Давай на «ты», Кать. Мы с тобой, можно сказать, в одной постели лежали.

Я ничего не ответила. Я сидела и смотрела на него, и под столом у меня тряслись колени, и я прижала их друг к другу так, что стало больно.

— Я так понимаю, ты уже всё знаешь, — сказал он. — Или почти всё. Алинка мне вчера такой концерт устроила, что я чуть не оглох. Сказала, я тебе звонил, предлагал продать. — Он засмеялся. — Я тебе не звонил. Ты это сама придумала, да? Чтоб нас поссорить?

Я молчала.

— Красиво, — сказал он с уважением. — Не ожидал. Ладно. Неважно. Ты хотела, чтоб я тебе позвонил, вот я и пришёл. Только не за то, что ты думаешь. — Он наклонился вперёд, упёршись локтями в колени. — У меня есть видео. Исходник. Двадцать шесть минут. Всё, что было в номере. От того, как Алинка тебя на кровать положила, до того, как она меня выгнала. С её голосом. Она там командует. «Ложись ближе. Руку на плечо. Поверни ей лицо». Всё слышно. Её не видно, она за камерой. Но голос её, любой эксперт подтвердит.

У меня в ушах шумело. Я смотрела на его руки, лежащие на коленях. На часы с металлическим браслетом.

— Ты врёшь, — сказала я.

Он вздохнул, как вздыхают, когда ребёнок не верит, что дважды два четыре. Взял свой телефон, полистал, развернул экраном ко мне.

— Смотри. Кадр. Это стоп-кадр из видео, не фотка, видишь, внизу таймлайн. Восемнадцатая минута.

Я посмотрела.

Белая подушка. «Откос», вышитый синим. Моё лицо. Глаза закрыты. Рот приоткрыт. Рядом его лицо, на этот раз видно, анфас, молодое, без проседи, с той же горбинкой на носу. Он смотрит не на меня, а в камеру. Чуть в сторону, мимо объектива, на того, кто за камерой. И на лице у него выражение, какое бывает у актёра, который ждёт команды режиссёра.

Я отвернулась. Меня затошнило, резко, до горла, и я сглотнула, и ещё раз, и закрыла глаза.

— Вот, — сказал он, убирая телефон. — Убедилась? Я не вру. У меня всё есть. Двадцать шесть минут. В трёх копиях, в трёх разных местах. Я не дурак, Кать. Я семь лет с этим живу.

— Что там было? — сказала я. Не открывая глаз. Голос у меня всё-таки сорвался, и я ничего не могла с этим сделать. — В номере. Что ты со мной сделал?

Он помолчал.

— Да ничего, — сказал он. В его голосе впервые за весь разговор не было насмешки. Была какая-то неловкость. — Ты чего. Я ж не зверь. Ничего не было. Полежал рядом, как она сказала. Она пощёлкала, поснимала. Видео покрутила. Полчаса. Ну, двадцать шесть минут. Потом сказала: всё, одевайся, уходи. Я ушёл. В три я уже дома был. Можешь мне не верить, но это на видео тоже видно. Как я ухожу. И как она тебя потом в халат переодевает. Я ей ещё сказал: на хрена халат, оставь как есть. А она сказала: нет, она должна утром проснуться так, чтобы ничего не заподозрить. Она всё продумала. Всё.