Макс смотрел на меня. Я видела, как он ждёт. И как не боится. Совсем не боится.

— Да, — сказала я.

Миша протянул коробочку. Он не уронил.

Голубей не было. Я так сказала, ещё на ступеньке на Ковалихе. Никаких голубей. Хватит.

Голуби были.

Через минуту после того, как регистраторша сказала «объявляю вас мужем и женой», и все закричали, и захлопали, и тётя Таня крикнула «горько», а остальные подхватили, и Макс поцеловал меня под яблоней, при всех, при моём отце, при Вере Павловне, при сорока гостях, долго, так, что Миша зажмурился и громко сказал «фу», а потом открыл один глаз, чтобы посмотреть, над садом, над старой яблоней, над нами, откуда-то со стороны соседнего участка, взлетела белая стая. Двенадцать голубей. Белых. С белыми атласными ленточками на лапках. Они сделали круг над садом, сверкая на солнце, и полетели над Волгой, к тому берегу, к Нижнему, к игрушечному Кремлю, к белым колоннам «Откоса», а потом развернулись и полетели обратно. Домой. На Бор. На соседний участок.

Я стояла с открытым ртом.

— Это кто? — сказала я.

Миша стоял рядом, с пустой коробочкой из-под колец, и смотрел в небо. С самым невинным лицом на свете.

— Это Геннадий Палыч, — сказал он. — Он тут живёт. Рядом. Через забор. Я с ним договорился. Сам. Я ему позвонил ещё зимой. Сказал, что мама не разрешает голубей, а я хочу. Он сказал, что голубям всё равно, разрешает мама или нет. Они просто летают.

Я посмотрела на Макса. Макс смотрел на Мишу. Потом на меня. И начал смеяться. Запрокинув голову, закрыв глаза, на весь сад, так, что все гости обернулись. И Миша засмеялся тоже, точно так же, запрокинув голову. И я засмеялась. И Вера Павловна в кресле засмеялась своим тихим смехом, прикрыв рот здоровой рукой, которую она теперь держала почти как больную, потому что двадцать фасолин в день, каждый день, целый год.

Над забором соседнего участка показалась голова в кепке. Геннадий Палыч. Он посмотрел на нас, на сад, на гостей, на Мишу. Поднял руку. Миша помахал ему в ответ.

— Нормально полетели! — крикнул Геннадий Палыч через забор. — Над Волгой. Красиво!

И голова скрылась.

Первый танец был на веранде, вечером, когда солнце уже садилось за Бором и Волга стала золотой, а на том берегу в Нижнем зажигались огни. Не вальс Доги. Я не знала, что будет. Я сказала Зое Петровне: выбери сама. Зоя Петровна сказала: ладно.

Музыканты, Вика со своим квартетом, сели в углу веранды. Вика посмотрела на Зою Петровну. Зоя Петровна кивнула. Вика подняла смычок.

Это была песня, которую я не узнала. Старая, медленная, тихая, без слов, только скрипка и виолончель. Простая мелодия, которая шла по кругу, повторялась, возвращалась, как возвращается вода в реке.

Макс взял меня за руку и вывел на середину веранды.

— Что это? — спросила я тихо.

— Не знаю, — сказал он. — Зоя Петровна выбирала. Я не спрашивал.

Мы танцевали. Не вальс. Так, покачивание. Шаг вправо, шаг влево. Как Вера Павловна танцевала с ним год назад у перил в «Откосе». Он держал меня за талию одной рукой, а другой держал мою руку, и держал так осторожно, будто держал птицу. Гости стояли вокруг и молчали.

На первой минуте я держалась. Я смотрела ему в глаза, серо-зелёные, с тёмным ободком вокруг радужки. Я думала о том, что надо бы проверить, хватит ли кофе. И одёрнула себя: не надо. Не мне. Сегодня не мне.

Зоя Петровна стояла у перил веранды. Я увидела её через плечо Макса. Она смотрела на нас и улыбалась. И держала в руке телефон с включённым секундомером. И смотрела на него.

На второй минуте я заплакала.

Миша, стоявший у перил рядом с Зоей Петровной, дёрнул её за рукав и что-то сказал. Я не слышала что. Но я видела, как Зоя Петровна посмотрела на телефон, потом на меня, потом наклонилась к Мише и кивнула. И Миша поднял руку и показал мне два пальца. Как знак победы.

Вторая минута.

Потом я узнала, что это была за песня. Зоя Петровна сказала мне потом, ночью, когда все разъехались и мы сидели на веранде, сбросив туфли. Это была песня, которую играли в ресторане «Ока» в тысяча девятьсот девяностом году, на её собственной свадьбе. Она была замужем три года. Муж погиб. Она никогда больше не выходила замуж. И никогда больше не слышала эту песню. До сегодняшнего дня.

— Пусть теперь у тебя будет, — сказала Зоя Петровна. — Мне она больше не нужна. А тебе пригодится.

Ночью, когда все уехали, а Миша уснул на диване в гостиной, в костюме, с бабочкой в белых медведях, сбившейся набок, с пряником «Михаил» в руке, недоеденным, как год назад, Макс вышел на веранду, где я сидела босиком, в платье без пуговиц, глядя на огни Нижнего на том берегу.

Он сел рядом. На ступеньку веранды. Плечом к плечу.

Мы сидели молча. На том берегу, на высоком откосе, светились белые колонны «Откоса». Там сейчас, наверное, гуляла чья-то свадьба. Какая-нибудь невеста танцевала свой первый танец, и кто-то плакал на второй минуте. Какой-нибудь организатор считал, хватит ли кофе. Какой-нибудь жених смотрел на свою невесту так, как смотрят на что-то очень большое и очень хрупкое.

Я надеялась, что у них всё будет хорошо. Что им никто не нальёт розовый коктейль с грейпфрутом. Что, если они когда-нибудь спросят друг друга один раз и не получат ответа, они спросят второй.

— Кать, — сказал Макс.

— М?

— Можно я тебя спрошу?

— Спроси.

— Ты счастлива?

Я подумала. Честно. Как думает Миша, сдвинув брови, глядя куда-то вбок.

— Да, — сказала я.

Он кивнул. Не стал переспрашивать. Ему было не надо.

Правило организатора номер один, которое все эти годы висело над моим столом: всегда имей план «Б».

Я сняла его со стены через неделю после свадьбы, когда вернулась в агентство. Мы как раз переезжали из подвала на первый этаж, в новое помещение на Ильинской, через дорогу, где окна были выше щиколоток и с улицы было видно лица людей, а не только их обувь. Зоя Петровна сказала, что жалко, что теперь не поиграешь в угадайку по туфлям. Миша сказал, что можно играть в угадайку по лицам. Это сложнее, но интереснее.

Я сняла табличку и положила её в коробку. Вместе с синей папкой со списком гостей, исписанным левой рукой. Вместе с двумя листами в клетку, вырванными из тетради, с бахромой на краю, исписанными синей шариковой ручкой. Вместе с фотографией из Казани.

На её место я повесила новую табличку. Миша написал её сам, печатными буквами, красным фломастером, на листе из своего блокнота, и мы вставили её в рамку.

«ПРАВИЛО НОМЕР АДИН. ЕСЛИ НЕ ОТВЕТИЛИ, СПРОСИ ВТАРОЙ РАЗ».

Я не исправила ни одной ошибки.