— Я Катю пригласила, — сказала она. — На чай. В среду. Рассадку обсуждать.

— Зачем? Алина же может с ней…

— Алина не знает, кого с кем сажать. Я знаю. Тётя Люба с дядей Колей тридцать лет не разговаривают, а Нина Аркадьевна не выносит Толиной жены. Кто это Кате расскажет, кроме меня?

— Хорошо.

— И мальчика пригласила, — сказала мама. — Мишеньку.

Я стоял в дверях гостиной. Из кухни было слышно, как Алина гремит посудой, как льётся вода из крана, как стукнула о раковину металлическая миска.

— Зачем? — спросил я.

Мама посмотрела в окно. Долго смотрела, на тополь во дворе, на голубей на крыше соседнего дома, на облака. Потом сказала, не поворачиваясь:

— Он мне про белых медведей не дорассказал. Мне интересно.

— Мам.

— Что «мам»? Старая женщина хочет послушать про медведей. Нельзя?

Я хотел сказать: «Мам, ты понимаешь, чей это сын? Ты понимаешь, от кого она его родила, через неделю после того, как я ушёл?» Но мама не знала. Я ей ничего не говорил, ни тогда, ни потом. Я сказал ей только: «Свадьбы не будет», и она сказала: «Лучше не знать, Максимушка», и налила мне водки. Она не знала ни про фотографии, ни про Катину ложь, ни про беременность. Она думала, что мы просто расстались. Что так бывает.

И я не стал ей ничего говорить сейчас. Потому что тогда пришлось бы рассказать всё. А мама после двух инсультов, и врач сказал, что волновать её нельзя.

— Можно, — сказал я.

— Ну вот и хорошо.

Я вышел на лестницу. Спустился на два пролёта, до окна между этажами, и остановился, и закурил, хотя бросил три года назад, на Ямале, когда понял, что на морозе сигарета обжигает лёгкие хуже, чем мороз. Сигареты я купил в среду, в ларьке у дома, первый раз за три года, и сам не понял зачем. Пачка лежала в бардачке, нераспечатанная, до сегодняшнего утра.

Внизу, во дворе, под тополем, на скамейке сидели две бабушки и смотрели на меня в окно с осуждением, потому что курить в подъезде нельзя, это все знают.

Я подумал, что мама никогда ни о чём меня не спрашивала. Ни разу за семнадцать лет. Ни про отца, ни про мать, ни про Катю. Она считала, что лучше не знать. Она так прожила свою жизнь, спокойно, без лишних вопросов, и ни о чём не жалела.

А сейчас она пригласила на чай мальчика, про которого ничего не знает. Сама. Без всякой рассадки.

Я затушил сигарету о подоконник, выбросил окурок в банку из-под горошка, которая стояла тут столько, сколько я себя помню, и спустился вниз.

Бабушки на скамейке проводили меня взглядами.

— Ветров, — сказала одна, баба Шура, соседка, которая знала меня с шестнадцати лет. — Бросил же, говорил.

— Бросил, баб Шур.

— Оно и видно.

Я сел в машину и долго не заводил двигатель. Тридцать восемь недель. Шестое марта. Двенадцатое, тринадцатое, четырнадцатое июня. Всё сходилось. Всё было логично.

Я пятнадцать лет считаю конструкции и знаю одну простую вещь: когда расчёт сходится слишком хорошо, без единого зазора, надо проверить исходные данные. Потому что в жизни так не бывает. В жизни всегда есть зазор.

Я завёл двигатель и поехал на объект. Исходные данные у меня были одни. Шесть фотографий, Катина ложь и Алинин звонок. Перепроверять их я не собирался.

Я спрашиваю один раз.

Глава 9. Исходники

*До свадьбы 21 день*

По субботам садик не работал, и Миша ходил со мной на работу, как на праздник. Он брал с собой рюкзак, в который складывал блокнот «ПАЛЯРНИКИ», цветные карандаши, книжку про ледоколы, пачку печенья и бинокль, игрушечный, пластмассовый, который ему подарила тётя Валя на Новый год. Бинокль нужен был, чтобы смотреть в наши окна на уровне щиколоток и угадывать, кто идёт мимо. Этому его научила Зоя Петровна, и теперь у них было соревнование. Зоя Петровна вела счёт в своём блокноте и пока выигрывала со счётом сорок семь на двенадцать, но Миша не сдавался.

— Красные кроссовки, — сказал Миша, приложив бинокль к стеклу. — Мальчик. Идёт в кино.

— Почему в кино? — спросила Зоя Петровна, не поднимая головы от бумаг.

— Потому что быстро идёт. В кино все опаздывают.

— Засчитано, — сказала Зоя Петровна. — Сорок семь на тринадцать.

Тётя Валя вернулась из больницы в четверг, бледная, сердитая и с выпиской, в которой было написано «гипертонический криз», «рекомендован покой» и «исключить нагрузки». Нагрузкой тётя Валя считала только поднятие тяжестей и мытьё окон, а Мишу тяжестью не считала, но я запретила ей сидеть с ним хотя бы две недели, и она обиделась на меня так, что не отвечала на звонки до пятницы. В пятницу позвонила сама и сказала, что раз я такая жестокая женщина, то пусть хотя бы Миша заходит к ней по вечерам почитать вслух, потому что глаза у неё после капельниц ещё не пришли в себя. Я согласилась. Миша читал ей про ледокол «Ленин». Тётя Валя слушала и поправляла ему ударения.

Борис был починен. Мастер, молодой парень с татуировкой в виде кофейного зерна на запястье, разобрал его в четверг на столе, долго качал головой, сказал, что «такого динозавра в природе уже не осталось», и собрал обратно, заменив какую-то прокладку. Взял три тысячи. Борис после ремонта перестал плеваться, зато начал петь, тонко, на одной ноте, пока варил кофе. Зоя Петровна сказала, что это он от радости.

Светка позвонила в половине одиннадцатого. Голос у неё был радостный и немного запыхавшийся, как будто она бежала по лестнице.

— Катюх! Нашла! Представляешь, в самой дальней коробке, под дедовыми лыжами. Диск старый, на двести пятьдесят гигов, я думала, он вообще не заведётся, а он завёлся! Там всё. Девичник твой, триста сорок кадров, всё в RAW. Я тебе закину в облако, ссылку скину. Только там исходники, они тяжёлые, ты их на телефоне не откроешь. Нужна программа нормальная. У тебя есть?

— Есть, — сказала я. У меня был старый лицензионный «Лайтрум», который я купила когда-то для обработки портфолио агентства, и которым почти не пользовалась.

— Ну и отлично. Слушай, а что за подарок-то? Альбом, что ли, хочешь сделать? Классная идея. Я бы тебе сама помогла отобрать, если надо.

— Я сама, Свет. Спасибо. Ты не представляешь, как ты мне помогла.

— Да ладно, ерунда. — Она помолчала. — Кать, а ты с Алинкой общаешься? Я её лет пять не видела. Слышала, она замуж выходит. За кого-то богатого.

— Слышала, — сказала я.

— Ну ты её поздравь от меня тогда. Она всегда хотела, чтобы богатый. Помнишь, на девичнике твоём ещё говорила? Тост этот. Про вторую.

— Помню.

Ссылка пришла через двадцать минут. Я начала скачивать, и ноутбук сообщил, что до завершения осталось сорок семь минут. Интернет в полуподвале был плохой, как и всё в полуподвале, кроме Зои Петровны.

В двенадцать в дверь постучали. Не позвонили, а постучали, костяшками, три раза, хотя на двери висел звонок с табличкой «Звоните».

— Мужик, — сказал Миша, глядя в бинокль на ноги за стеклом двери. — Ботинки коричневые. Большие. Не идёт в кино. Пришёл к нам.

— Ботинки коричневые, замшевые, дорогие, — сказала Зоя Петровна, тоже глядя на дверь. — Брюки светлые, со стрелками. Это не клиент. Клиенты так не стучат. Это кто-то, кто привык, что ему открывают сразу.

Я знала, кто это, раньше, чем открыла. Я узнала бы этот стук из тысячи, потому что он всегда так стучал, три раза костяшками, даже если рядом был звонок, даже в мою собственную квартиру, когда у него был свой ключ. Говорил, что звонок это для гостей, а стук это для своих.

Я открыла.

Макс стоял на верхней ступеньке, пригнув голову, чтобы не задеть притолоку, потому что дверь в наш полуподвал была рассчитана на людей девятнадцатого века, которые были на голову ниже. В руке у него была папка, обычная пластиковая, синяя, с кнопкой.

— Мама просила передать, — сказал он, протягивая папку. — Список гостей. С пометками. Она не доверяет почте.

— Спасибо.

Я взяла папку. Он не уходил. Он стоял на ступеньке и смотрел мимо меня, в агентство, на стены, обклеенные чужими свадьбами, на фикус с новым листом, на Бориса, который в этот момент как раз запел свою тонкую ноту, на Зою Петровну, которая сидела за столом, сложив руки на груди, и смотрела на него поверх очков таким взглядом, каким, наверное, смотрела на пьяных гостей, которые пытались пройти в банкетный зал без приглашения.