— Не буду я ничего менять, — сказал я. — Месяц. Потерплю.

— Двадцать три дня, — уточнил Глеб, посмотрев на календарь.

— Двадцать три дня.

Утром в тот же день, по дороге на объект, я проехал по Ильинской. Мне не надо было по Ильинской. Мне надо было по Рождественской, она параллельно и быстрее. Я поехал по Ильинской, потому что там было её агентство, и сам себе в этом не признался. У полуподвала с белой лентой на вывеске стояла Катя, на ступеньках, в белой рубашке, с волосами, собранными в узел. Рядом с ней стоял высокий мужик в бейсболке и протягивал ей бумажный стаканчик с кофе. Она засмеялась и взяла стаканчик. Он наклонился и поцеловал её в щёку, легко, по-свойски, будто делал это каждое утро.

Я проехал мимо, не сбавляя скорости. Через квартал заметил, что сжимаю руль так, что болят пальцы. Через два квартала понял, что не помню, как проехал светофор у Сенной. Мне было всё равно, кто приносит ей кофе. Мне было всё равно семь лет. Я повторял это вслух, в пустой машине, до самого Кстово, и к Кстово голос у меня стал такой, что я сам себе не поверил.Дома было тихо и пахло чем-то запечённым. Алина возилась на кухне, в фартуке поверх домашнего платья, и разговаривала по телефону, зажав трубку плечом, и я остановился в коридоре, разуваясь, и услышал, как она говорит.

— …нет, Катя, ты меня не поняла. Мне не нужны пионы в конце июня из Голландии за сумасшедшие деньги. Мне нужны пионы, которые не завянут к пятому часу банкета. Это разные вещи. Да. Да, я понимаю, что ты уже заказала. Значит, перезакажи. Я хочу розы. Пудровые розы, Остин, сорт «Джульетта». Да, я знаю, что «Джульетта» тоже дорогая. Мне всё равно. Это не твои деньги, это Веры Павловны. И голуби. Да, голуби. Белые. На церемонию. Я же говорила. Не говорила? Ну, значит, говорю сейчас. Двенадцать штук. Нет, не бабочки, бабочки дохнут, это пошло. Голуби. До пятницы найди, пожалуйста. Всё, мне некогда, целую.

Она положила телефон на стол и обернулась, увидела меня в дверях кухни и улыбнулась.

— О, пришёл! Я тут рыбу в фольге запекла, как ты любишь. Сейчас готово будет.

— Это Катя была?

— Катя. — Она вздохнула и вытерла руки о фартук. — Слушай, она меня беспокоит. Три раза уже меняли цветы, потому что она заказывает что-то не то. С тортом тянет. Музыкантам до сих пор ноты не отдала. Я понимаю, у неё ребёнок, она одна, тяжело. Но у нас свадьба через три недели. Может, всё-таки поговорить с Верой Павловной? Ну правда, Макс. Может, она не справляется.

Я смотрел на неё. Она стояла у плиты, раскрасневшаяся от жара духовки, с прядкой волос, выбившейся из хвоста и прилипшей к щеке, и смотрела на меня с той заботливой тревогой, с какой смотрела на маму, когда меряла ей давление. Я подумал, что Алина хороший человек. Что ей нелегко. Что любая невеста нервничала бы на её месте. Что голуби это, конечно, перебор, но у каждой невесты должен быть свой перебор, это закон природы, как говорит Глеб, у которого было две жены.

— Она справится, — сказал я.

— Ты с ней разговаривал? — спросила Алина. Быстро, без паузы, будто вопрос лежал у неё наготове и только ждал повода выскочить.

— Когда?

— Ну тогда. В понедельник. На террасе. О чём вы говорили?

— О террасе.

— Двадцать минут о террасе?

— Пять минут о террасе. Аль. Ты чего?

— Ничего. — Она отвернулась к духовке, открыла её, заглянула внутрь, и лица её мне стало не видно. — Просто спрашиваю. Мне ж интересно, как мой жених с организатором общается.

Я ушёл в ванную мыть руки. Стоял над раковиной, смотрел на воду, которая текла из крана, и думал, что Алина первый раз за два с половиной года спросила меня, о чём я с кем-то говорил. Она никогда не ревновала. Никогда не проверяла мой телефон, не спрашивала, где я был, не устраивала сцен, если я задерживался. Мне это в ней нравилось больше всего. Она была спокойная, как хорошо залитый фундамент. Я ни разу не видел, чтобы она нервничала, даже в больнице, даже когда маме было совсем плохо и врач сказал, что будет, то будет.

А сейчас она нервничала. И это было понятно. И это было не похоже на неё.

За ужином телефон Алины, лежавший экраном вверх на краю стола, пиликнул, и на экране высветилось сообщение. Я не собирался читать. Я просто увидел его краем глаза, потому что телефон лежал рядом с моей тарелкой.

«Д.: Ну что невеста, скоро? Не забудь про старого друга))»

Алина быстро перевернула телефон экраном вниз.

— Кто это? — спросил я. Я не хотел спрашивать. Оно само спросилось.

— Денис, — сказала Алина. — Видеограф. Ну, я тебе говорила, у меня свой видеограф, знакомый, мы с ним в институте учились. Он всем так пишет, у него юмор такой, дурацкий. Он нам свадьбу снимать будет, со скидкой, по дружбе.

— Понятно.

— Он хороший видеограф, правда. У него портфолио огромное. Хочешь, покажу?

— Не надо.

Она положила мне ещё рыбы. Рыба была вкусная, с лимоном и укропом. Я ел и думал, что спросил её. Только что, вот сейчас, я спросил её, кто это. Я не помню, когда последний раз спрашивал Алину о чём-то, что меня не касалось. И она ответила. Быстро и без запинки, со всеми подробностями: видеограф, институт, юмор, портфолио, скидка.

Почему-то мне вспомнилась Катя в воскресенье семь лет назад, на кухне, под календарём с котятами. «У Альки ночевала. До трёх смотрели "Анатомию страсти", она меня ещё чаем отпаивала». Тоже быстро, без запинки. Со всеми подробностями.

Я отогнал эту мысль. Алина не Катя. Алина три года каждый день ездила к моей маме. Алина кормила маму с ложки, когда та не могла держать ложку. Алина научила маму заново писать левой рукой, сидела с ней над прописями, как с первоклассницей, и мама писала «мама мыла раму» и плакала от злости, а Алина смеялась и говорила «ещё раз, Вера Пална, ещё раз, вы же у нас отличница». Человек, который это делал, не мог быть плохим человеком. Человек, который это делал, имел право на дурацкие сообщения от однокурсников и на голубей.

В пятницу утром я заехал к маме по дороге на объект, завезти ей лекарства из аптеки, которые она заказала. Алина была уже там. Она приезжала к маме каждую пятницу с утра, до работы, и делала с ней гимнастику для руки, которую показал невролог: сжимать мячик, перекладывать фасоль из одной миски в другую, собирать пазл с крупными деталями. Я зашёл тихо, у меня свой ключ, и остановился в дверях гостиной.

Мама сидела в кресле у окна, а Алина на низком пуфике у её ног, и держала мамину правую руку в своих ладонях, и разминала пальцы, один за другим, медленно, бережно, как разминают руки музыканту перед концертом. Мама смотрела в окно. Алина что-то тихо говорила ей, я не слышал что. Солнце из окна падало на них обеих, на седую мамину голову и на тёмную Алинину, и это было похоже на картину, какую-нибудь старую, голландскую, которые я не люблю, потому что в них слишком много покоя.

— Ой, Максимушка, — сказала мама, заметив меня. — Ты чего крадёшься, как вор.

— Лекарства привёз.

— На кухню положи.

Я положил на кухню. Потом вернулся, поцеловал маму в макушку, поцеловал Алину в щёку. Алина подняла на меня глаза и улыбнулась, и улыбка была тёплая и усталая.

— Вера Пална сегодня молодец, — сказала она. — Двадцать фасолин за минуту. Рекорд.

— Двадцать одна, — поправила мама. — Ты одну уронила, она не считается, а я её подняла.

Алина засмеялась. Мама тоже, своим тихим смехом, прикрывая рот здоровой рукой.

Я стоял и смотрел на них, и мне было стыдно. За вчерашний вопрос про сообщение, за мысль про Катю, за калькулятор беременности с розовым аистом, историю которого я почистил, как подросток. За то, что я сижу в своём кабинете и считаю недели, вместо того чтобы радоваться, что у меня есть эта женщина на пуфике, которая делает с моей мамой гимнастику для руки.

— Я пойду, — сказал я. — На объекте ждут.

— Иди, иди, — сказала мама. Потом, когда я уже был в прихожей, крикнула мне вслед: — Максим! Подожди.

Я вернулся. Алина ушла на кухню мыть миску из-под фасоли, и мы с мамой остались вдвоём. Она смотрела на меня снизу вверх, из кресла, и правый уголок рта у неё был опущен ниже обычного.