На Ковалиху он свернул сам, не спрашивая, куда поворачивать. Он знал эту улицу лучше меня, он прожил на ней четыре года.

Зоя Петровна жила в доме напротив. Я поняла это только сейчас, когда Макс остановился у тротуара, потому что дальше была лужа размером с бассейн. Напротив, через дорогу, наискосок, стояла его хрущёвка. Серая, мокрая, с облупленными балконами. Четвёртый этаж. Третье окно слева. Там сейчас горел свет, жёлтый, тёплый, и на подоконнике виднелся какой-то цветок в горшке. Там жил кто-то другой.

Я смотрела на это окно. Он смотрел на это окно. Двигатель работал, дворники ходили туда-сюда.

— Ты знала, что она тут живёт? — спросил он. — Зоя Петровна?

— Нет. Я тут ни разу у неё не была. Она сегодня адрес прислала.

— Смешно.

— Очень.

Я взялась за ручку двери. И не открыла.

— Ты мне скажешь когда-нибудь? — сказала я, глядя на окно на четвёртом этаже. — Почему ты ушёл?

Он не ответил.

— Ты написал «ты знаешь почему». Я не знаю, Макс. Я семь лет не знаю. Я перебрала всё. Что я не так сказала. Что не так сделала. Может, я тебе надоела. Может, ты правда встретил кого-то. Алина говорила, что ты встретил. Может, ты испугался. Мужики пугаются перед свадьбой, я это сто раз видела. Я перебрала все варианты, по ночам, по одному. И ни один не подходил.

— Ты знаешь, — сказал он глухо.

— Не знаю!

— Не ври хоть сейчас.

Я повернулась к нему. Он сидел, держась обеими руками за руль, и смотрел перед собой, в мокрое стекло, на котором дворники рисовали и тут же стирали полукруги.

— Я сидела у твоей двери, — сказала я. — Вон там. На четвёртом этаже. На ступеньке. Два часа. Я стучала. Я звонила. Я сидела и смотрела на банку из-под горошка с окурками на подоконнике. Соседка с собакой два раза прошла мимо и сказала, что тебя нет. А я знала, что ты есть. Твоя машина стояла у подъезда. Вот тут, где сейчас стоит твоя. Ты был там, Макс. Ты был за дверью. И не открыл. Ты хоть понимаешь, что это такое? Сидеть два часа и знать, что за дверью человек, который тебя любил три года, и он не открывает?

Он не пошевелился. Только руки на руле сжались, медленно, до белизны, как сжимались у него всегда, когда он что-то держал внутри и боялся, что выпустит.

— А потом я узнала, что беременна, — сказала я тише. — И рожала одна. Двадцать часов. А ты в это время был на своём севере. И тебе было всё равно.

— Мне не было всё равно, — сказал он.

Он сказал это так тихо, что я едва услышала сквозь дождь.

— Что?

— Мне не было всё равно, — повторил он, не поворачиваясь. — Первую зиму на Ямале я каждую ночь… — Он замолчал. Сглотнул. — Неважно.

— Каждую ночь что?

— Неважно, Кать.

— Скажи.

Он повернул голову. И я увидела в полутьме машины, в зелёном свете приборной панели, его лицо, и на нём было то, что я не видела семь лет. Не злость. Не холод. Боль. Такая же, как моя. Голая, без всякой брони.

— Каждую ночь выходил на мороз, — сказал он. — В минус пятьдесят. В одной футболке. Стоял, пока не переставал чувствовать руки. Потому что, когда руки болят от мороза, не так болит остальное. Мужики думали, я закаляюсь. А я просто не мог по-другому заснуть.

Я смотрела на него. Дождь стучал по крыше. Дворники метались по стеклу.

Я не знаю, кто из нас пошевелился первым. Он протянул руку, или я протянула, или мы оба. Его пальцы коснулись моей щеки, мокрой от дождя или не от дождя, я уже не знала, и я закрыла глаза, и почувствовала, как он наклоняется, как его дыхание касается моих губ, тёплое, частое…

На приборной панели завибрировал его телефон.

Мы оба замерли. Я открыла глаза. На экране светилось: «Аля». И сердечко.

Он убрал руку. Медленно. Как убирают руку от горячей плиты, когда уже обжёгся.

Я открыла дверь и выскочила под дождь.

Я не помню, как перебежала дорогу. Я помню, что ноги попадали в лужи по щиколотку, что кроссовки сразу стали тяжёлыми, как гири, что я не взяла его куртку и дождь колотил меня по голове и по плечам. Я добежала до подъезда Зои Петровны и долго жала на кнопку домофона, и пальцы у меня не попадали, и наконец Зоя Петровна ответила сонным голосом, и дверь запищала, и я ввалилась в подъезд и прислонилась к стене.

Я поднялась к ней на третий этаж. Она открыла в халате, с бигуди, посмотрела на меня, мокрую, с потёкшей тушью, с трясущимися губами, и ничего не сказала. Только втащила меня в квартиру, сунула мне полотенце и свой старый махровый халат, и пошла ставить чайник.

Миша спал на раскладушке в гостиной, обняв одноглазого кота Кутузова, и кот смотрел на меня одним жёлтым глазом и мурлыкал.

Я переоделась в ванной в Зоин халат, который пах «Красной Москвой», и вышла на кухню. Окно Зои Петровны выходило на улицу. Я подошла к нему.

Его машина стояла на том же месте. Под дождём. С включёнными фарами. С работающими дворниками. Напротив его старого дома.

— Давно стоит? — спросила Зоя Петровна, ставя передо мной чашку.

— Не знаю.

— Ну, смотри, сколько простоит.

Я смотрела. Я пила чай с малиной, который Зоя Петровна сварила из прошлогоднего варенья, и смотрела в окно. Дождь лил. Дворники ходили туда-сюда. Фары горели. Он не уезжал.

Он простоял сорок минут. Я засекла. Потом, когда дождь стал стихать, превращаясь из стены в обычный ливень, а потом в морось, фары мигнули, дворники остановились, и машина медленно тронулась и уехала вниз по Ковалихе, к Варварке, и её красные огни растворились в мокрой темноте.

— Ну? — сказала Зоя Петровна.

— Ничего, — сказала я. — Ничего не было.

— Ага, — сказала Зоя Петровна. — Я вижу, как ничего не было. У тебя на лице всё написано, как в меню. Крупными буквами.

Я села на табуретку у её окна, на кухне, которая была ещё меньше моей, и уткнулась лбом в холодное стекло.

— Зоя Петровна. Он на ней женится через восемнадцать дней.

— Знаю.

— А я его…

— Знаю, — сказала Зоя Петровна. — Пей чай.

Я пила чай. Миша спал за стеной с одноглазым котом. Напротив, на четвёртом этаже, в третьем окне слева, погас свет.

Правило организатора номер семнадцать, которое я когда-то придумала для невест, сбегающих из-под венца к бывшим: если тебе хочется вернуться к человеку, который тебя бросил, подожди сорок минут. Обычно за сорок минут проходит.

Я ждала сорок минут. Не прошло.

Глава 12. Пирог с капустой

*До свадьбы 17 дней*

Дом на Белинского стоял на своём месте, как стоят старые дома в центре Нижнего, будто вросли в землю по колено и не собираются никуда уходить, сколько бы вокруг ни строили стеклянных башен. Пятиэтажный, кирпичный, сталинский, с аркой во двор, с лепными венками над окнами третьего этажа и с балконами, на которых сушилось бельё и стояли банки с соленьями. Во дворе росли старые тополя, такие высокие, что их верхушки качались вровень с крышей, и с них уже летел пух, первый в этом году, редкий, ленивый.

Я не была здесь семь лет. Я обходила Белинского стороной, если могла, а если не могла, то проходила мимо арки, не поворачивая головы, как проходят мимо собаки, которая когда-то укусила. Последний раз я сюда приходила за неделю до девичника, на пироги, в воскресенье. Вера Павловна тогда подарила мне серьги, и Макс провожал меня через этот двор до остановки, и у арки поцеловал, и сказал, что через две недели я буду Ветрова и больше не смогу от него никуда деться. Я сказала, что и не собираюсь.

— Мам, тут тополя, — сказал Миша. — Как в нашем дворе. Только больше.

— Тут всё больше, зайчик.

— А почему?

— Потому что старое.

Миша кивнул, как будто это было разумное объяснение, и пошёл через двор к подъезду, разглядывая лепнину над окнами. На скамейке у подъезда сидели две бабушки, и одна из них, в цветастом халате поверх кофты, посмотрела на Мишу, потом на меня, потом снова на Мишу, и открыла рот, и закрыла.

— Здравствуйте, — сказал ей Миша.