— Здравствуй, деточка, — сказала бабушка медленно. — Ты к кому это?

— К Вере Павловне. На пирог.

— На пирог, — повторила бабушка и посмотрела на меня. — А вы, значит…

— Мы по работе, — сказала я и открыла дверь подъезда.

Я знала эту бабушку. Это была баба Шура, соседка с первого этажа, которая знала про всех всё и которая семь лет назад, на мой первый визит, сказала Максу при мне: «Ну наконец-то, Ветров, нормальную привёл, а то я уж думала, ты у нас бракованный». Она меня, видимо, не узнала. Или узнала, но не была уверена. Когда я поднималась по лестнице, я слышала, как она сказала второй бабушке громким шёпотом, каким шепчут глухие: «Ты видела? Ты мальчонку видела? Ну вылитый же…» И дверь подъезда захлопнулась, отрезав конец фразы.

Вера Павловна открыла сама. На ней был фартук в мелкий цветочек поверх синего платья, на ногах войлочные тапочки, в левой руке трость. Из квартиры пахло капустой, тестом и чем-то сладким, ванильным.

— Пришли! — сказала она. — Заходите, заходите. Мишенька, разувайся вот тут, тапочки бери любые, вон те, синие, они маленькие. Катя, проходи на кухню, у меня там всё.

Квартира не изменилась. Тот же длинный коридор с паркетом, который скрипел на третьей и седьмой доске. Та же вешалка с зеркалом. Те же фотографии на стенах: родители Веры Павловны, молодые, на фоне Кремля, и Вера Павловна в юности, с косой, в институтском халате, и Макс в форме на выпускном, и Макс на защите диплома. Новая была одна: Макс и Алина, на фоне ёлки, прошлый Новый год, наверное, улыбаются, Алина держит его под руку. Я прошла мимо неё, не останавливаясь.

На кухне на столе стоял пирог, огромный, круглый, румяный, на деревянной доске, и рядом ещё один, поменьше, с яблоками. Чайник, тот же, эмалированный, с отбитой эмалью на носике. Чашки, те же, в красный горошек. И на подоконнике банка с сиренью, уже почти облетевшей.

— Садитесь, садитесь, — сказала Вера Павловна. — Мишенька, тебе сюда, на табуретку, к окну. Будешь чай или молоко?

— Молоко, — сказал Миша. — А пирог правда с характером?

— Сейчас узнаешь.

Она отрезала ему кусок, большой, с хрустящей корочкой, и положила на тарелку, и Миша, недоверчиво осмотрев начинку, где капуста была перемешана с рубленым яйцом и жареным луком, откусил, прожевал, подумал и сказал:

— Вкусно. Только характер у неё солёный.

Вера Павловна засмеялась своим тихим смехом и прикрыла рот рукой.

Мы обсуждали рассадку полтора часа. Вера Павловна достала из ящика стола свой экземпляр списка гостей, весь исписанный пометками, и разложила его на клеёнке рядом с пирогом, и рассказывала мне про каждого. Про тётю Любу, мужнину сестру, которая тридцать лет назад поссорилась с братом, дядей Колей, из-за дачи в Сормове, и с тех пор они не разговаривают, хотя дача давно продана, а оба уже на пенсии. Про Толю, Максова дядю по отцу, который выпьет и начнёт петь, и его надо сажать ближе к выходу, чтобы, если что, вывести на воздух. Про Толину жену, Светлану, которая не выносит Нину Аркадьевну, потому что Нина Аркадьевна тридцать лет назад сказала ей, что у неё безвкусная шляпка. Про двух двоюродных сестёр Макса из Арзамаса, которые приедут с мужьями и будут жаловаться на всё, но им можно, они хорошие.

Я записывала и чертила схемы. Это было знакомо. Это была моя работа, и я её любила, эту головоломку, где надо так рассадить сто пятьдесят человек за пятнадцать круглых столов, чтобы никто не подрался, никто не обиделся, каждый был рядом с тем, с кем ему приятно, и при этом никто не сидел спиной к молодым. Я видела такие головоломки сотни раз. Но ни разу ещё не решала её для собственной несостоявшейся свекрови.

Миша доел свой кусок и попросил ещё, и Вера Павловна отрезала ещё, и он съел, и попросил яблочного. Потом попросил разрешения посмотреть в окно, и смотрел во двор, на тополя, на голубей на крыше соседнего дома, на бабу Шуру на скамейке. Потом заскучал, как скучают дети, когда взрослые говорят о непонятном, и начал вертеться на табуретке.

— Мишенька, — сказала Вера Павловна, — хочешь, я тебе альбом покажу? Там фотографии старые. Там даже медведь есть, настоящий.

— Белый?

— Бурый. В цирке. Но настоящий.

— Хочу.

Она встала, опираясь на трость, и пошла в гостиную, и вернулась с толстым альбомом в бордовом бархатном переплёте, потёртом на углах. Положила его на стол перед Мишей и села рядом.

— Вот, смотри. Это мои мама и папа. Это мы на юге, в Сочи. А это цирк, видишь, медведь на велосипеде?

— Ого, — сказал Миша.

Они листали альбом. Я делала вид, что дорабатываю рассадку, и смотрела краем глаза. Чёрно-белые фотографии, потом цветные, выцветшие, с рыжинкой, как бывают фотографии из восьмидесятых. Вера Павловна молодая, с мужем, которого я никогда не видела, он умер давно, ещё до Макса. Брат Веры Павловны, отец Макса, Виктор, весёлый, кудрявый, с гитарой. Женщина рядом с ним, красивая, тонкая, с сигаретой. Мать Макса. Вера Павловна перевернула эту страницу быстро.

— А это кто? — спросил Миша, ткнув пальцем.

На фотографии был мальчик лет шести, в белой рубашке и шортах на лямках, на фоне клумбы с бархатцами. Он стоял, хмурясь на солнце, и между бровей у него была маленькая вертикальная складка. Волосы торчали на макушке вихром. В руке он держал вилку, которой, видимо, только что ел что-то за столом, вынесенным во двор, и держал он её в кулаке, как лопату.

— Это Максимушка, — сказала Вера Павловна. — Тот дядя, который жених. Ему тут шесть лет. Это у нас на даче, в Кузнечихе. Видишь, он вилку как держит? Сколько я его ни била по рукам, всё без толку.

— Я тоже так держу, — сказал Миша, с интересом разглядывая фотографию. — Мама меня тоже бьёт по рукам. Ну, не бьёт. Говорит.

— Правда? — сказала Вера Павловна.

— Правда. Смотрите.

Миша взял со стола вилку и показал, как он держит. В кулаке. Как лопату.

Я перестала писать.

Вера Павловна смотрела на Мишину руку с вилкой. Потом на фотографию. Потом на Мишу. Лицо у неё было спокойное, только уголок рта опустился ниже, чем обычно, и правая рука, лежавшая на колене, чуть-чуть дрогнула, сама по себе, как дёргаются мышцы, которые не до конца слушаются.

— Вылитый, — сказала она тихо.

— Кто? — спросил Миша.

Вера Павловна моргнула, и на лице у неё появилась улыбка, бабушкина, мягкая.

— Дед, — сказала она. — Дед мой, Павел Андреевич, тоже так вилку держал. Вот, смотри, тут он есть, на следующей странице. Видишь, усы какие?

Она перевернула страницу. Миша стал разглядывать усы. Вера Павловна не смотрела на меня. Она смотрела на фотографии, показывала Мише, рассказывала про деда, который был железнодорожником и однажды остановил поезд на полном ходу, потому что на путях стояла корова. Миша слушал с открытым ртом.

А я сидела, сжимая ручку так, что пальцы побелели, и понимала, что она знает.

Она знала. Она поняла всё ещё тогда, в «Откосе», на дегустации, когда смотрела на Мишу не мигая. Может быть, даже раньше, я не знала когда. Она показала ему эту фотографию не случайно. Она хотела увидеть, как он держит вилку. Она проверяла.

И теперь она знала, и ничего не сказала, и перевернула страницу на деда с усами.

Мне стало холодно, хотя на кухне было жарко от духовки. Если знает Вера Павловна, скажет ли она Максу? А если скажет, что сделает Макс? Он знал о Мише шесть лет и сказал «твоя проблема». Если мать начнёт его уговаривать, будет ли он злиться на меня? На Мишу? Будет ли он делать что-нибудь, чтобы мы исчезли из его жизни, из жизни его матери, из его идеальной свадьбы? Он стал богатым. Он мог позволить себе адвокатов. Я не знала, что могут сделать адвокаты, но знала, что богатые люди в нашей стране могут почти всё.

Я не знала, чего боюсь. Это было хуже всего. Я боялась сразу всего.

— Мишенька, — сказала Вера Павловна, закрывая альбом. — Хочешь конфету? У меня леденцы есть. На палочке.

— Чупа-чупс?

— Он самый.

Она достала из ящика леденец, клубничный, в шуршащей обёртке, и Миша развернул его и засунул в рот, и стал сосать, глядя в окно на голубей. Я снова уткнулась в рассадку. Вера Павловна налила мне ещё чаю.