— Катенька, — сказала она негромко, так, чтобы Миша у окна не слышал. — Я тебе одну вещь скажу. А ты не перебивай.

Я подняла голову.

— Он тогда пришёл ко мне в понедельник. Вечером. Сел вот тут, где ты сидишь. И сказал: «Мам, свадьбы не будет». И больше ничего. Я налила ему водки. Первый раз в жизни. Мы сидели до двух ночи, и он молчал, и я молчала. Я ничего не спросила. — Она помолчала, разглаживая клеёнку здоровой рукой. — Я всю жизнь ничего не спрашиваю. Мне мама так говорила: лучше не знать, Верочка. Меньше знаешь, крепче спишь. Я и не знала. Про брата не знала, как он пьёт, пока соседи не позвонили. Про его жену не знала, что она гуляет, хотя весь двор знал. Про своего мужа, царствие ему небесное, тоже, наверное, много чего не знала. Я жила спокойно. Я думала, что это мудрость.

Миша у окна сосал леденец и считал голубей на крыше, шевеля губами.

— А потом он через неделю принёс коробку, — продолжала Вера Павловна. — Твою. Которую ты ему под дверь поставила. Там его свитер был, зубная щётка, всякое. И серьги. Мамины. Он их мне отдал и сказал: «Это тебе вернули». И уехал на свой север. На три года. А я опять ничего не спросила.

— Вера Павловна…

— Не перебивай. — Она подняла на меня глаза. — Я сохранила серьги. Они у меня в шкатулке лежат. Я их не надевала и никому не отдавала. Алиночке хотела, на свадьбу, а потом подумала: нет. Это не её серьги. Я сама не знаю, почему я так подумала. — Она помолчала. — Я старая стала, Катенька. Два инсульта. Сколько мне ещё осталось, неизвестно. И вот я лежала в больнице в декабре и думала: а может, зря я всю жизнь ничего не спрашивала? Может, если бы спросила, всё было бы по-другому?

Я молчала. У меня в горле стоял ком, большой, твёрдый, как недожёванный кусок пирога.

— Ты его любила? — спросила Вера Павловна.

— Это было давно.

— Это не ответ.

— Это единственный ответ, который у меня есть.

Вера Павловна смотрела на меня долго. Потом кивнула, будто я сказала именно то, что она ожидала.

— Алиночка мне как дочь, — сказала она. — Ты должна это знать. Я ей жизнью обязана. Без неё я бы сейчас тут не сидела, я бы в доме престарелых лежала, в Кстово, или в земле. Она меня из больницы вытащила, когда врачи уже руками развели. Она меня ходить научила. Я её люблю. И я хочу, чтобы мой сын был счастлив. Я хочу этого больше всего на свете. Понимаешь?

— Понимаю.

— Нет, — сказала Вера Павловна. — Пока не понимаешь. Но поймёшь.

Миша доел леденец и подошёл к столу с пустой палочкой в руке.

— Куда выбросить?

— Давай сюда, — сказала Вера Павловна и протянула руку. — Я выброшу.

Миша отдал ей палочку. Вера Павловна взяла бумажную салфетку из стаканчика, аккуратно завернула в неё палочку и положила в карман фартука. Не в мусорное ведро, которое стояло в двух шагах под раковиной, а в карман. Я это видела. Я подумала, что старые люди всегда так делают: суют мусор в карманы, а потом забывают и стирают вместе с фартуком. Моя бабушка тоже так делала. У неё в карманах после стирки всегда находились размокшие фантики.

В этот момент в прихожей щёлкнул замок.

— Вера Пална, это я! — крикнул Алинин голос из коридора. — Я вам творог привезла, свежий, с рынка, вы просили!

Вера Павловна не шевельнулась. Только уголок рта опустился ещё на миллиметр.

Алина вошла на кухню с пакетом в руке, в джинсах и белой футболке, и остановилась в дверях. Посмотрела на стол с пирогами. На меня. На Мишу. На альбом в бордовом переплёте, лежавший закрытым на краю стола. Снова на Мишу.

Лицо у неё было как стекло. Ровное, гладкое, без единой трещины. Только ноздри чуть-чуть раздулись, как раздуваются у человека, который бежал по лестнице.

— О, — сказала она. — Гости. А вы не говорили, Вера Пална, что Катя приедет.

— А зачем говорить? — сказала Вера Павловна спокойно. — Мы рассадку обсуждаем. Ты же сама говорила, что надо с Катей рассадку обсудить. Вот я и обсуждаю.

— Я думала, я с вами вместе… — Алина поставила пакет на подоконник. — Ну, неважно. Привет, Кать. Привет, Мишенька.

— Здравствуйте, — сказал Миша. — Тут пирог с характером. Солёным.

— Я знаю, — сказала Алина. — Я его сто раз ела.

Она села за стол, на свободную табуретку, напротив меня, и взяла мой листок с рассадкой, и стала его разглядывать.

— Ой, а Толю вы к выходу посадили? Правильно, правильно. А тётю Любу с Ниной Аркадьевной. Вера Пална, а они разве ладят?

— Ладят, — сказала Вера Павловна. — Ты не знаешь, а они в одном классе учились.

— Не знала.

— Ну вот.

Алина положила листок. Посмотрела на Мишу, который снова отвернулся к окну. Посмотрела на Веру Павловну.

— Вы устали, наверное, Вера Пална. Вам отдыхать надо, врач же говорил. Давайте я Катю с Мишей до дома довезу, а вы приляжете?

— Я не устала.

— У вас давление.

— У меня давление всегда, Алиночка. Я с ним живу. — Вера Павловна повернулась ко мне. — Катенька, мы же почти всё? Остался стол номер двенадцать, но там я тебе завтра позвоню, мне надо Нине кое-что уточнить.

— Почти всё, — сказала я. Я встала, собрала свои листки в папку. — Спасибо вам огромное, Вера Павловна. И за пирог тоже.

— Мишенька, возьми с собой кусок, — сказала Вера Павловна. — Маме на ужин. Она худая.

— Спасибо, — сказал Миша.

Алина пошла нас провожать. В коридоре, пока Миша обувался, сидя на полу и сопя над липучками, она наклонилась ко мне и сказала очень тихо, почти не шевеля губами:

— Ты зачем ребёнка сюда притащила?

Я посмотрела на неё. Она стояла близко, так близко, что я чувствовала запах её духов, ванили с перцем.

— Меня пригласили, — сказала я. — С ребёнком. Вера Павловна сама попросила.

— Вера Павловна старая больная женщина, Кать. Ей нельзя волноваться. Ты понимаешь, что ты делаешь?

— Я обсуждаю рассадку.

— Кать. — Она положила мне руку на плечо, и пальцы у неё были сильные, они сжались почти больно. — Не надо. Я тебя прошу. Ради всех. Ради Миши. Не надо.

— Не надо что?

Она смотрела на меня секунду. Потом убрала руку и улыбнулась, широко, весело, и повернулась к Мише.

— Ну что, обулся, полярник? Молодец! Беги, мама догонит.

Мы вышли во двор. Баба Шура всё ещё сидела на скамейке, и, увидев нас, перестала лузгать семечки и проводила Мишу долгим взглядом. Миша нёс в руках пакет с куском пирога, бережно, двумя руками, как носят что-то очень ценное.

Мы шли к остановке через арку, и у арки Миша остановился и посмотрел вверх, на лепнину, на старый фонарь на кованом кронштейне.

— Мам, — сказал он. — А Вера Павловна мне сказала, когда ты в туалет ходила, что я похож на её сына. Когда он был маленький. На той фотографии.

Я остановилась.

— Когда она тебе это сказала?

— Ну, когда ты в туалет ходила. Она сказала: ты так на моего Максимушку похож, когда он маленький был, прямо одно лицо. А потом сказала: только маме не говори, а то она расстроится. А я подумал, а почему расстроится? Это же хорошо, что похож. Он же хороший. Он про секретные станции знает. — Миша посмотрел на меня снизу вверх серыми глазами, моими глазами, из-под складочки между бровей. — Мам. А я правда похож на жениха?

Над аркой в кронштейне фонаря ворковали голуби. Мимо, во двор, прошла женщина с коляской. Тополиный пух летел и падал на Мишины волосы, на вихор на макушке, и не таял, потому что был не снег.

— Все дети на кого-нибудь похожи, зайчик, — сказала я. — Пойдём. Автобус.

Автобус правда подошёл, двадцать шестой, и мы сели в него, и Миша всю дорогу держал на коленях пакет с пирогом и смотрел в окно. Я смотрела на него. На то, как он хмурится, разглядывая что-то на улице. На то, как держит пакет. На вихор.

Тринадцать дней назад я думала, что самое страшное в этой свадьбе это то, что мне придётся застёгивать пуговицы на платье бывшей подруги для бывшего жениха.

Теперь я думала о салфетке в кармане фартука. И не понимала, почему думаю именно о ней.