А может, Алина вышла. На полчаса. За водой, покурить, позвонить. И в эти полчаса… Кто? Кто вошёл с камерой, с мужиком, в номер, который сняла Алина на свой паспорт, ключ от которого был у Алины?

И кто прислал мне фотографии? Кто знал мою почту, ту, институтскую, которой я тогда почти не пользовался? Катя знала. Глеб знал. Мама знала. И Алина. Алина знала, потому что я ей эту почту давал, когда она мне пересылала какие-то документы для свадьбы, тайминги от Кати, счета. Катя сама попросила её, чтобы мне не морочить голову.

Я вернулся к столу. Открыл ещё раз первое фото. Нажал правой кнопкой, «Свойства», «Подробно». Я инженер, я проверяю исходники всего, что мне присылают, у меня это в пальцах.

Дата съёмки: 16.06, 02:14:37. Камера: Canon EOS 5D Mark III. Объектив: 24-70 мм. Выдержка, диафрагма, ISO. И строчка внизу: «Серийный номер корпуса: 032021004417».

Профессиональная камера. Не мыльница, не телефон. Такие камеры стоят как подержанная машина. Такие камеры есть у фотографов и видеографов. И у очень немногих любителей.

Я выписал серийный номер на листок, сложил листок и убрал в нагрудный карман. Я не знал, зачем. Просто это была единственная цифра во всей этой истории, которая не зависела ни от чьих слов.

Потом я сидел в кабинете, пока не стемнело. Позвонил Глеб, сказал, что заказчик подписал, что Кстово наше, что надо отметить. Я сказал, что не могу. Позвонила Алина, спросила, когда я буду. Я сказал, что поздно, совещание. Это была ложь. Первая моя ложь Алине за два с половиной года. Она легла на язык легко, как будто я всю жизнь врал.

В одиннадцать вечера я позвонил маме.

— Мам. Ты знаешь, где она живёт?

Мама помолчала.

— Бекетова, сорок один, — сказала она. — Пятый подъезд. Квартира пятьдесят восемь. Мне Нина узнала, ещё в апреле. Я туда не ездила.

— Спасибо.

— Максим.

— Что?

— Только не ори. Там ребёнок спит.

Я ехал по ночному Нижнему, через мост, через Канавино, наверх, на Бекетова, к панелькам, которые стояли там рядами, как костяшки домино, серые, одинаковые, с жёлтыми квадратами окон. Я думал о том, что скажу. Я ничего не придумал. Я думал о том, что я семь лет жил с ответом на вопрос, который задал один раз, и считал это правилом, достоинством, честью. Я думал о том, что мой отец стоял на коленях в прихожей и держал мать за подол, а я поклялся, что никогда так не сделаю, и не сделал, и вместо этого сидел за дверью своей однушки на Ковалихе, на полу, в прихожей, два часа, пока Катя сидела на лестнице с другой стороны той же двери, и слушал, как она дышит, и не открыл.

Я не открыл, потому что если бы открыл, я стал бы своим отцом.

А теперь у меня есть сын. Шесть лет. Он держит вилку в кулаке, как лопату. Он думает, что его отец полярник на секретной станции. Это я ему сказал, что станция секретная. Я сидел перед ним на стуле в агентстве, поджав ноги, и врал своему сыну про своего сына, чтобы ему не было больно.

Сорок первый дом. Пятый подъезд. Домофон.

Я набрал пятьдесят восемь. Было без двадцати двенадцать.

Глава 16. Без двадцати двенадцать

*До свадьбы 10 дней*

Домофон зазвонил, когда я сидела на кухне в пижаме и в третий раз переделывала рассадку двенадцатого стола, потому что Нина Аркадьевна позвонила вечером и сказала, что Светлана, Толина жена, всё-таки не может сидеть рядом с ней, даже если между ними посадить глухую тётю Галю. Я подумала, что это соседи снизу. Они иногда звонили не в ту квартиру, когда возвращались поздно, у них был пятьдесят шестой номер, а кнопки на нашем домофоне стёрлись так, что шестёрку от восьмёрки не отличить.

Я сняла трубку.

— Кать. Это я. Открой.

Я стояла в прихожей, в пижаме с пингвинами, держа трубку домофона у уха, и смотрела на свои босые ноги на линолеуме.

— Ты знаешь, сколько времени?

— Знаю. Открой. Пожалуйста.

Он сказал «пожалуйста». Я не помнила, чтобы он когда-нибудь говорил мне «пожалуйста» таким голосом. Тихим, глухим, будто через силу, будто это слово надо было протащить сквозь горло, как пуговицу сквозь тугую петлю.

Я нажала кнопку. Потом пошла в комнату, проверила Мишу. Он спал, раскинувшись, сбросив одеяло на пол, с блокнотом под подушкой. Я подняла одеяло, укрыла его, прикрыла дверь в комнату. Потом надела поверх пижамы старую толстовку, которая висела на крючке в прихожей, и открыла входную дверь раньше, чем он успел постучать.

Он стоял на площадке, в тех же светлых брюках и белой рубашке, мятой, с расстёгнутым воротом, без пиджака. Лицо у него было серое. Под глазами тени. В руке он держал телефон.

— Заходи, — сказала я. — Тихо. Миша спит.

Он вошёл. Разулся, аккуратно поставил ботинки носками к стене, как делал всегда, даже сейчас, даже здесь. Прошёл за мной на кухню. Моя кухня была шесть метров, с холодильником, который гудел, с плитой, на которой стоял мамин чайник со свистком, с подоконником, заставленным Мишиными рисунками, приклеенными к стеклу скотчем. Макс в ней не помещался. Он стоял посередине, под лампой, задевая её головой, и абажур качался, и тени от него ходили по стенам туда-сюда.

— Сядь, — сказала я. — Ты мне свет загораживаешь.

Он сел. На табуретку у окна. Положил телефон на стол, экраном вниз, рядом с моими листками с рассадкой.

Я осталась стоять у плиты, скрестив руки на груди.

— Ну, — сказала я.

Он смотрел на свои руки. Потом поднял на меня глаза.

— Он мой, — сказал он.

Он не спрашивал. Он сказал это так, как говорят о погоде за окном или о времени на часах. Как факт. Как будто зачитал строчку из документа.

Я ничего не ответила. Я стояла у плиты и чувствовала, как у меня внутри что-то медленно поднимается, тяжёлое, горячее, из живота к горлу, как поднимается вода в колодце, когда открываешь кран.

— Мама сделала тест, — сказал он. — ДНК. По палочке от чупа-чупса и по моей чашке. Девяносто девять и девяносто восемь. Сегодня. Час назад, нет, шесть часов назад. Я не знаю, сколько. Я весь вечер просидел в офисе.

Палочка. Салфетка. Карман фартука. Вот почему я думала о ней.

— И что? — сказала я.

— Как что?

— Что ты хочешь, чтобы я сказала? — Голос у меня был тихий, потому что за стенкой спал Миша, но в нём уже что-то дрожало, как дрожит натянутая струна, если по ней чиркнуть. — Ты пришёл в двенадцать ночи, чтобы сказать мне, что мой сын твой. Спасибо, Макс. Я в курсе. Я в курсе уже шесть лет. Я его рожала, если ты забыл. Двадцать часов. Одна. В пятом роддоме, в палате на шестерых. Пока ты был на своём Ямале.

— Я не знал.

— Ты знал! — Это вырвалось громче, чем надо, и я сама испугалась, и замолчала, и прислушалась. За стенкой было тихо. Я заговорила снова, шёпотом, но таким шёпотом, от которого саднило горло. — Ты знал. Я тебе написала. «Нам надо поговорить. Это очень важно». А ты мне ответил: «Не пиши мне больше». А потом Алина пошла к тебе, и ты сказал ей, что это моя проблема. Это моя проблема, Макс. Это ты так сказал. Про него. Про Мишу.

— Я этого не говорил.

— Тогда кто?!

Он смотрел на меня. Я смотрела на него. На кухне гудел холодильник.

— Мне сказали, что он не мой, — сказал Макс медленно. — В июле. До твоего письма. Мне позвонили и сказали: она беременна, но не от тебя, она сама так сказала, срок не с тобой, у вас был перерыв перед свадьбой. Она будет тебе писать. Будет пытаться повесить. Будь готов. А через три дня пришло твоё письмо. «Нам надо поговорить». И я… Я был готов. Я ответил то, что ответил.

— Кто тебе позвонил?

Он молчал.

— Кто тебе это сказал, Макс?

Он не ответил. Ему не надо было отвечать. Я знала ответ, он знал ответ, мы оба знали его, и он висел над кухонным столом, между нами, под качающимся абажуром, как висит в воздухе запах газа, когда его ещё не видно, но уже понятно, что сейчас что-то взорвётся.

— Про перерыв знали только мы, — сказала я. — Ты и я. И Алина. Я ей рассказала, как смешную историю. Что я тебя выгоняю каждый вечер в одиннадцать. Она смеялась.