Мама протянула руку через стол и положила её мне на запястье. Рука у неё была сухая и тёплая.

— Я не знаю, что у вас было, — сказала она. — И не спрашиваю. Даже сейчас. Это твоё. Но мальчик твой, Максим. Это я знаю. Теперь что хочешь, то и делай. Только не так, как я. Не делай вид, что не знаешь.

Я встал. Мне надо было что-то сделать, двигаться, идти, иначе меня разорвёт изнутри, как разрывает трубу, когда в ней замерзает вода.

— Я пойду, — сказал я.

— Иди, — сказала мама. — Только Алиночке…

— Я помню.

Я вышел во двор. Баба Шура перестала кричать и смотрела на меня. Я прошёл мимо неё, к машине, сел, закрыл дверь, положил руки на руль и сидел так, наверное, минут десять, глядя на тополь, с которого летел пух.

Девяносто девять и девяносто восемь сотых процента.

Шестое марта минус двести восемьдесят дней. Тридцать восемь недель. Двенадцатое, тринадцатое, четырнадцатое июня. Я посчитал всё правильно, на бумаге, на калькуляторе с розовым аистом. Я только исходные данные взял не те. Сорок недель это средний срок. А бывает сорок одна. Бывает сорок две. «Он переходил, — сказала Катя на террасе в Городце. — Мне стимуляцию делали». Я тогда сказал ей, что у неё новая версия. Я встал и ушёл.

Я инженер. Я знаю, что такое допуск. Я знаю, что бетон набирает прочность не за двадцать восемь дней, как написано в учебнике, а по-разному, в зависимости от температуры, влажности, марки цемента. Я пятнадцать лет закладываю в расчёты допуски, плюс-минус, запас. А тут я посчитал жизнь своего сына по средней цифре из интернета и не заложил ни одного дня допуска. Потому что мне сказали ответ заранее, и я подогнал под него расчёт.

«Она сама мне сказала, что срок не с тобой».

Алина сказала мне это в июле, по телефону. «Она сама мне сказала». Значит, Катя сказала Алине, что ребёнок не мой. Но Катя на террасе в Городце кричала, что он мой. Кричала так, что у неё сорвался голос. Если она знала, что он мой, зачем ей было говорить Алине, что не мой?

Не было ей зачем.

Значит, она не говорила. Значит, Алина сама это придумала. Взяла то, что знала от Кати, про две недели, и сложила с тем, что знала про мой характер. И сказала мне то, что мне было легче всего поверить, потому что я уже верил в фотографии.

Я сидел в машине и пытался найти, где тут ошибка. Где можно сказать «нет, это было не так, она просто перепутала, она не так поняла». Может, Катя сама тогда, в июле, в истерике, сказала что-то не то? Может, Алина что-то не так услышала? Может…

Я сам себе не верил. Я пятнадцать лет ищу ошибки в чужих расчётах и знаю, как выглядит ошибка, а как выглядит подгонка. Ошибка всегда случайная, она торчит, как кривой шов. А подгонка гладкая. В ней всё сходится.

У меня всё сходилось семь лет.

Я завёл машину и поехал не домой и не в офис. Я поехал на Рождественскую, в офис, потому что больше ехать было некуда. Охранник Петрович сказал мне «здрасьте, Максим Викторович», и я ему не ответил. Глеба не было, он повёз заказчика из Кстово ужинать. Офис был пустой, тихий, с косыми полосами вечернего солнца на кирпичных стенах.

Я сел за дубовый стол и открыл ноутбук. Потом старую почту. maks.vetrov.most. Пароль: её имя и дата нашего знакомства.

Письмо от шестнадцатого июня, без темы. Шесть вложенных файлов.

Я открыл их. Первый раз за семь лет.

Я смотрел на них не так, как тогда. Тогда я сидел в однушке на Ковалихе, на полу, среди коробок, потому что уже собирался переезжать к Кате, и смотрел на экран ноутбука, и у меня в ушах шумело, и я ничего не видел, кроме её плеча, чужой руки на нём и надписи на наволочке. Сейчас я смотрел так, как смотрю на фотографии с объекта, когда мне присылают трещину в фундаменте и спрашивают, опасно или нет. Медленно. По миллиметру. С холодной головой.

Фото первое. Кровать, белое бельё, наволочка с вышитым синим «Откос». Катя лежит на спине, голова на подушке, повёрнута вбок, к камере. Глаза закрыты. Волосы рассыпаны. Плечи голые. Одеяло до груди. Рядом с ней, на боку, лицом к ней, мужчина. Его лица не видно: он лежит затылком к камере, видно только тёмные коротко стриженные волосы и голое плечо. Его правая рука лежит у Кати на плече. На запястье часы, большие, с металлическим браслетом. В правом нижнем углу кадра цифры: 02:14.

Глаза закрыты.

Фото второе. Почти то же самое, ракурс чуть сверху. Мужчина придвинулся ближе, его лицо уткнуто Кате в шею. Её лицо видно лучше. Глаза закрыты. Рот приоткрыт.

Фото третье. Сверху, почти над кроватью. Катина левая рука свисает с края кровати, вниз, к полу, пальцы расслаблены, как у спящего. Как у человека без сознания.

Я смотрел на эту руку долго.

Семь лет назад я этой руки не видел. Я видел на этих фотографиях только то, что мне надо было видеть: её, его, кровать. Сейчас я видел руку. Висящую. Расслабленную. Так руки не висят у женщины, которая занимается любовью. Так руки висят у пьяных и у спящих. И у тех, кого накачали.

Фото четвёртое. Мужчина приподнялся на локте, нависая над ней. Его ладонь у неё на щеке, будто он поворачивает её лицо к себе. Будто. Или правда поворачивает, потому что сама она повернуть не может.

Я увеличил. Его пальцы лежали у неё на скуле и на подбородке. Не гладили. Держали. Как держат голову манекена, когда выставляют его в витрине.

И за ними, за его локтем, у стены, стоял шкаф. Тёмный, полированный, с зеркальной дверцей. Зеркало было маленькое, сантиметров тридцать, в верхней части дверцы, и в нём, мутно, на тёмном фоне, отражалось что-то светлое. Я увеличил ещё. Пиксели поплыли, превратились в квадраты. Но я различил: светлое пятно, вертикальное, с тёмным прямоугольником на уровне лица. Силуэт. Человек, стоящий у кровати и держащий у лица что-то тёмное.

Фотоаппарат.

Третий человек. В комнате был третий. Тот, кто снимал. Конечно, был. Я семь лет не задумывался об этом, потому что мне было не до этого. Кто-то же держал камеру. Мужчина не мог снимать сам, у него обе руки были заняты: одна на плече, другая на подушке, а потом на лице.

Я не мог разобрать, кто это. Мужчина или женщина. Высокий или низкий. Светлое пятно, тёмный прямоугольник у лица. Всё.

Фото пятое и шестое были похожи на первые. Разные ракурсы. Глаза закрыты на всех шести. На всех шести.

Я откинулся на спинку кресла.

Тогда, в воскресенье, на кухне, я спросил её, где она была. Она сказала: у Альки. Весело, легко, с подробностями. А в пятницу, в Городце, она сказала: я была в отключке, я ничего не помню, я проснулась в халате, Алина сидела в кресле всю ночь. И я сказал ей, что у неё новая версия.

Я вспомнил её лицо на террасе в Городце, когда я сказал про фотографии. Оно стало белым. Не бледным, а именно белым, как бумага, как будто из него разом ушла вся кровь. Губы тоже стали белыми. Она смотрела на меня и не дышала. Я видел, что она не дышит, и подумал тогда, что она хорошая актриса.

Она не была актрисой. Она никогда не умела врать лицом. Только словами. Тогда, на кухне, она врала словами, и лицо у неё было весёлое и спокойное, потому что она не думала, что врёт о чём-то важном. Она думала, что врёт о том, где переночевала пьяная. А в Городце у неё было лицо человека, которому сказали, что с ним что-то сделали, а он не знал.

Я встал и подошёл к окну. Внизу, на Рождественской, ехали машины, шли люди, у кафе напротив сидели на летней веранде девушки с бокалами. Волга за домами была золотой от вечернего солнца.

Алина сказала мне в воскресенье, семь лет назад: «Её у меня не было. Я не могу тебе врать». Это было правдой. Кати у неё не было. Катя была в гостинице.

Катя говорит, что Алина сидела с ней в номере всю ночь.

Если Алина сидела с ней всю ночь, то в два часа четырнадцать минут Алина была там. В номере. Когда стоял этот человек у кровати с камерой. Когда мужчина с часами держал Катино лицо, поворачивая его к объективу.

Если Алина там была, то это она стоит в зеркале.

Если Алины там не было, то Катя врёт, что она была. Но зачем Кате врать, что подруга была с ней всю ночь? Это не облегчает ей ничего. Это не делает её невинной. Наоборот. Это значит, что Алина знает, что было в номере. И Катя сама это говорит. Сама указывает на свидетеля. Так не врут. Так врут, только если уверены, что свидетель подтвердит.