Я надела его в тот же вечер. И мы пошли гулять по Покровке, и я ловила своё отражение в витринах.

Его однушка на Ковалихе была на четвёртом этаже старой хрущёвки, без лифта, и я поднималась туда, считая ступеньки, шестьдесят четыре, и всегда сбивалась на сороковой, потому что он ждал меня на площадке и начинал целовать раньше, чем я доходила до двери. В квартире была кровать, шкаф, стол с чертежами и книжная полка, на которой стояли учебники по сопромату и одна книжка Паустовского, затрёпанная, с отцовской надписью на форзаце. Больше ничего. Он говорил, что вещи это нагрузка.

Первую ночь у него мы провели при свечке, потому что во всём доме выбило пробки и электрик обещал прийти только утром. Холодильник отключился, и мы съели пачку пельменей, разморозившихся до липкой каши, прямо из пачки, сырыми, потому что плита тоже была электрическая, и смеялись до икоты. Потом он рассказывал мне про шрам за ухом, маленький, как запятая, от качели во дворе, куда он полез в шесть лет, чтобы доказать соседскому мальчику, что умеет делать солнышко. А потом, не сразу, когда свечка уже почти догорела и тени на потолке стали длинными, про отца. Про прихожую. Про то, как отец стоял на коленях в куртке и держал мать за подол пальто, а мать смотрела на вешалку.

— Я никогда так не буду, — сказал он в темноту. — Никогда в жизни.

— Как?

— Спрашивать второй раз. Выпрашивать. Я один раз спрошу, и если мне соврут, значит, всё.

Я тогда лежала у него на плече и подумала, что это очень грустное правило и что я никогда не дам ему повода его применить. Мне было двадцать один год, и я была уверена, что мне никогда не придётся врать человеку, которого я люблю.

Алина была с нами везде. Не всегда, но часто. Она была моей лучшей подругой, а у Макса ещё не было в Нижнем никого, кроме Глеба, и мы ходили втроём в кино, вчетвером на шашлыки, впятером на Волгу. Алина смеялась его шуткам громче всех. Она помнила его день рождения раньше меня. Однажды, на шашлыках на Бору, когда Макс полез в реку за улетевшей кепкой Глеба, она сидела рядом со мной на покрывале и смотрела на него, мокрого, выходящего из воды, и сказала задумчиво: «Тебе повезло, Зимина. Как обычно». Я тогда засмеялась. Я тогда не слышала в этом ничего, кроме зависти, которая бывает у каждой подруги к счастью другой, лёгкой и безобидной, как пыль на подоконнике.

Вера Павловна позвала меня на пироги через полгода. Я надела голубое платье и купила торт «Наполеон», который она, как выяснилось, не любила, и всю дорогу до Белинского у меня потели ладони. Она открыла дверь, маленькая, ещё не седая тогда, с короткой стрижкой, в фартуке, посмотрела на меня, на торт, на Макса за моей спиной, и сказала: «Наполеон я не ем. Но ты проходи. Ты не торт». Мы просидели на её кухне до ночи. Она учила меня лепить пирожки с капустой, и мои разваливались, и она смеялась, и говорила, что ничего, у Максимушки тоже разваливались, а теперь он строитель.

Утром он варил мне кофе. Это было его открытие, первый год. Он купил на Мытном рынке медную турку у старого армянина, который торговал специями, и сжёг две, прежде чем научился, а потом каждое утро, все три года, варил мне кофе с корицей и приносил в постель, и садился на край кровати, и смотрел, как я пью. Я спрашивала, зачем он смотрит. Он говорил, что проверяет, правильно ли рассчитал корицу. Корицы всегда было чуть-чуть больше, чем надо. Я ему не говорила.

Он сделал мне предложение в октябре, на третий год, у стрелки, у Георгиевской башни. Был ветер, такой, что у меня слёзы текли и руки мёрзли, и я спрятала их ему в карманы куртки, и он нащупал там мою ладонь, и что-то холодное скользнуло мне на палец, и я сначала не поняла, что это. А он кивнул вниз, на две реки, коричневую и синюю, и сказал: «Смотри. Они тоже долго текут рядом, а потом всё равно становятся одной рекой». Я засмеялась сквозь ветер, что это слишком красиво для инженера. Он признался, что прочитал это на табличке для туристов. Потом я вынула руку из его кармана и увидела кольцо. Тонкое, золотое, с маленьким гранатом, тёмным, как вишнёвое варенье. «Под мамины серьги, — сказал он. — Она сказала, что отдаст тебе на свадьбу». И я заплакала. Не на второй минуте. Сразу.

Свадьбу мы начали готовить в январе. Я делала всё сама, потому что это была моя профессия, и потому что мне это нравилось, и потому что я хотела, чтобы всё было идеально. Он не вмешивался. Он только один раз сказал, что хочет, чтобы на свадьбе был хотя бы один танец без музыки, как тогда. Я сказала, что так не бывает, на свадьбе всегда музыка. И тайно заказала музыкантам вальс Доги, потому что однажды, мимоходом, он рассказал мне, что под этот вальс танцевали его дедушка и бабушка на серебряной свадьбе, а он сидел под столом и смотрел на их ноги. Он рассказал и забыл. А я запомнила, как он запоминал мои груши.

Знала про вальс только Алина. Ей надо было вовремя подать мне знак.

А в начале июня, за две недели до свадьбы, мы лежали у меня на диване и смотрели какой-то старый фильм, и я положила подбородок ему на грудь и сказала: «Слушай. А давай до свадьбы больше не будем. Две недели. Чтобы та ночь была особенная. Как будто первая». Он сказал, что это дурацкая идея и что две недели это вечность. Я сказала, что вечность это когда не любишь. Он засмеялся и согласился. И потом каждый вечер, ровно в одиннадцать, я выгоняла его из своей квартиры, а он стоял в прихожей, долго, обувался медленно, смотрел на меня, как смотрят на поезд, который уходит без тебя, и я хохотала и толкала его в спину. Я рассказала об этом Алине, на следующий день, как смешную историю. Она смеялась так, что расплескала кофе.

Я лежала в темноте на своей кровати на Бекетова, через десять лет после той веранды, и смотрела, как качается тень тополя на потолке.

Он был у меня на кухне вчера. То есть в понедельник, на террасе «Откоса», но мне казалось, что на кухне, потому что стоял он так же, как тогда, в то воскресенье, под календарём с котятами, близко, слишком близко, и пахло от него так же, тёплым хлебом под чужим одеколоном. Он сказал, что спрашивает один раз. Он сказал, что я вру семь лет. Он сказал «мальчик на тебя похож, это хорошо».

Я его ненавидела. Я честно, изо всех сил его ненавидела семь лет, и это было единственное, что у меня получалось легко. Ненависть держала меня, как держит гипс сломанную руку. Без неё я бы рассыпалась.

А теперь, лёжа в темноте, я впервые за семь лет позволила себе вспомнить не воскресенье, а всё остальное. Мост, который дышит. Три твёрдых груши. Голубое платье из секонда. Пельмени при свечке. Кофе, в котором всегда было чуть-чуть больше корицы, чем надо.

И гипс треснул.

Я лежала и плакала, беззвучно, в подушку, чтобы не разбудить Мишу, и злилась на себя так, как не злилась никогда. Потому что ненавидеть было легче. Потому что, если я не ненавижу его, то что тогда? То тогда всё, что было между нами, было правдой. И я её потеряла. Из-за одного слова. «У Альки».

Когда совсем рассвело, я встала, умылась холодной водой и посмотрела на себя в зеркало в ванной. Красные глаза, распухший нос, тридцать один год.

— Ты организатор, — сказала я своему отражению. — У тебя заказ на миллион двести. У тебя свадьба через двадцать пять дней. Чужая. Соберись.

Отражение ничего не ответило. Оно и не умело. Это у меня от мамы: мы обе разговариваем с зеркалами и обе знаем, что зеркала врут.

Глава 7. Бокал вина

*До свадьбы 24 дня*

Светка ответила во вторник в обед, когда я стояла в очереди в налоговой, третья от окошка, с папкой документов под мышкой и с ощущением, что в этой очереди я состарюсь.

«Катюх!!! Сто лет!!! Ты чего в четыре утра не спишь, у тебя всё ок?? Исходники наверное есть, я ничего не удаляю никогда, у меня все архивы на внешних дисках, их штук двадцать. Только они на даче у родителей в Безводном, в гараже, в коробке. Я в выходные поеду, поищу. Тебе для чего, если не секрет?»