Мы стояли у колонны, пока в дверях не кашлянул Глеб.

— Извиняюсь, — сказал Глеб, глядя в потолок с огромным интересом. — Там малой проснулся. Спрашивает, где мама и где пряник. Пряник я нашёл. Маму, гляжу, тоже.

Макс засмеялся, не отпуская меня. Я спрятала горящее лицо у него на плече.

Потом мы собрали листы письма с паркета, все до одного, и я сложила их обратно в конверт. Макс нёс Мишу к машине, сонного, с пряником в кулаке, а я шла рядом и несла медведя-шарика на верёвочке, и на Верхне-Волжской было тихо, пахло липами, и Волга внизу была тёмная и широкая, и на том берегу горели огни.

Глава 28. Стрелка

*Неделя после*

Мы решили сказать ему вместе. Это было единственное, о чём мы договорились сразу и без спора, в ту ночь, когда Макс приехал в «Откос» и нёс спящего Мишу с пряником в руке до машины, а я шла рядом и несла медведя-шарика на верёвочке. Всё остальное мы не обсуждали. Мы вообще почти ничего не обсуждали всю эту неделю, потому что каждый раз, когда начинали, у одного из нас кончались слова.

Мы обсуждали, где.

Макс предложил у мамы, на Белинского, на кухне, с пирогом. Я сказала, что нет: если Миша расстроится, ему будет неловко перед Верой Павловной. Я предложила у нас, на Бекетова. Макс сказал, что нет: у нас Мишина комната, и если он расстроится, ему негде будет спрятаться, потому что от правды в своей комнате не спрячешься, она туда тоже придёт. Мы спорили об этом два вечера, по телефону, а потом Макс сказал: «Стрелка». И я сразу поняла.

Смотровая площадка у Георгиевской башни, откуда видно, как Ока впадает в Волгу. Где две реки, коричневая и синяя, текут рядом, не смешиваясь, километров десять, а потом становятся одной.

«Как люди», — сказал тогда Миша.

В субботу, двадцать восьмого, мы приехали в Кремль к одиннадцати. Было не так жарко, как неделю назад, с утра прошёл короткий дождь, и брусчатка была ещё мокрая, и пахло мокрым камнем и липами. Туристов было меньше. Миша шёл между нами, держа меня за руку, а Макса не держал, но шёл к нему близко, почти касаясь плечом его ноги, и рассказывал, что у моржей бивни растут всю жизнь, а у слонов тоже, а у людей нет, а жаль, потому что с бивнями было бы удобно открывать консервы.

Он был в синих сандалиях с медведями. В рюкзаке у него лежал блокнот «ПАЛЯРНИКИ» и медведь из моржового бивня, который он теперь носил с собой везде, даже в летнюю группу, и показывал всем, и Тамара Ивановна уже дважды просила оставлять его дома, потому что дети дерутся, кто будет держать.

Мы дошли до площадки. Встали у парапета. Внизу была стрелка. Ока коричневая, Волга синяя, и между ними линия, чёткая, как проведённая по линейке, и она уходила вдаль, к мосту, к Бору, и где-то там, далеко, размывалась.

Миша прижался к парапету и смотрел вниз.

— Они опять разные, — сказал он.

— Опять, — сказал Макс.

— А они когда-нибудь смешаются?

— Смешаются. Вон там, у моста, видишь, где линия кончается? Там уже одна река.

Миша посмотрел туда, прищурившись, сдвинув брови. Складочка.

Я посмотрела на Макса. Он посмотрел на меня. Я кивнула.

Макс присел на корточки рядом с Мишей. Как в первый раз, в прихожей. Чтобы быть с ним одного роста.

— Миш, — сказал он. — Можно я тебе одну вещь расскажу? Важную.

Миша оторвался от реки и посмотрел на него.

— Про север?

— Про север тоже. — Макс помолчал. Я видела, как у него дёрнулся кадык. — Ты знаешь, что твой папа полярник. Что он на севере работает. На секретной станции. Да?

— Да. Вы же сами сказали. Про секретные.

— Я сказал. — Макс кивнул. — Только я тебе сказал не всю правду. И мама тебе не всю правду сказала. Мы оба. Потому что мы оба… ну, мы испугались. Взрослые тоже пугаются. Ты знаешь?

Миша смотрел на него, не мигая.

— Знаю. Мама боится пауков.

— Вот. А мы испугались другого. — Макс глубоко вдохнул. — Твой папа правда был на севере. На Ямале. Три года. Он там строил дома на сваях, как избушки на курьих ножках. И он видел белого медведя, который съел двадцать банок тушёнки. И у него песец украл перчатку. Одну.

Миша смотрел на него. Я видела, как у него медленно, очень медленно меняется лицо. Сначала растерянное. Потом сосредоточенное, со складочкой. Потом…

— Это вы, — сказал Миша.

Макс кивнул.

— Это я.

Миша молчал. Он стоял у парапета, в синих сандалиях с медведями, с рюкзаком за спиной, и смотрел на Макса, и я видела, как у него в голове что-то складывается. Медленно, деталь за деталью, как ледокол из «Лего». Двойной корпус. Вертолётная площадка. Кран.

— А почему вы раньше не сказали? — спросил он. Голос у него был не обиженный. Просто удивлённый.

— Потому что я не знал, что ты есть, — сказал Макс. — Ну, то есть знал, что ты родился. Но мне сказали, что ты не мой. Что у тебя другой папа. А я поверил. Это было глупо. Мне надо было проверить. Спросить маму. А я не спросил. Я уехал на север. И не спрашивал шесть лет.

— А кто сказал, что я не ваш?

Макс посмотрел на меня. Я подошла и тоже присела рядом, на корточки, на мокрую брусчатку, в своём синем льняном платье, которое я надела специально, потому что оно было единственным, в котором я чувствовала себя гостьей.

— Один человек, — сказала я. — Который очень хотел, чтобы мы с папой поссорились. И мы поссорились. И мы оба были гордые и глупые, и не стали ничего выяснять. Это не твоя вина, зайчик. Это наша. Только наша. Ты ни в чём не виноват. Ты понимаешь?

Миша смотрел на меня.

— А секретная станция? — спросил он. — Её нет?

— Нет, — сказала я. — Я её придумала. Когда тебе было три года и ты спросил, где папа. Я не знала, что сказать. Я придумала полярника. Мне было стыдно сказать, что папа не знает про тебя. Прости меня. Это было неправильно. Нельзя было врать. Даже если страшно.

Миша долго молчал. Он смотрел то на меня, то на Макса, то на реку внизу. Ветер с Волги трепал его вихор, и вихор стоял торчком, и не приглаживался.

Потом он снял рюкзак. Расстегнул. Достал блокнот «ПАЛЯРНИКИ». Открыл на странице, где была карта, нарисованная от руки, с точкой посередине Северного Ледовитого океана, с домиком, с флагом, с человечком в шапке с помпоном, и с надписью «СИКРЕТНО!!!».

Он достал карандаш. Красный. Аккуратно, медленно, зачеркнул «СИКРЕТНО». Одной линией. Потом подумал и зачеркнул ещё раз, крест-накрест.

Потом перевернул страницу. Чистую. И написал сверху, печатными буквами, высунув кончик языка:

«ПАПА. ЯМАЛ. 3 ГОДА. СВАИ. МИДВЕДЬ СЪЕЛ ТУШЁНКУ. ПЕСЕЦ УКРАЛ ПЕРЧАТКУ».

Посмотрел на это. Подумал. И добавил внизу:

«ОДНУ».

Макс смотрел на эту страницу. Я видела его лицо сбоку. Оно было такое, как в тот вечер на моей кухне, когда он сидел, закрыв лицо руками, и плечи у него вздрагивали. Только теперь он не закрывал лицо.

Миша закрыл блокнот, убрал его в рюкзак, застегнул. Надел рюкзак. Посмотрел на Макса.

— А как вас называть? — спросил он. — Папа? Или дядя Максим?

Макс открыл рот. Закрыл. Посмотрел на меня беспомощно, как смотрел, наверное, на Ямале на сломанный трактор, когда не было запчастей.

— Как хочешь, — сказал он хрипло. — Как тебе удобно.

Миша подумал. Он всегда думал, прежде чем ответить на важный вопрос, сдвинув брови, глядя куда-то вбок.

— Пока дядя Максим, — сказал он. — А потом папа. Когда привыкну. Можно?

— Можно, — сказал Макс.

— А вы на тёте Алине женитесь?

— Нет.

— А почему?

Макс помолчал.

— Потому что мы поняли, что не любим друг друга, — сказал он. — Так бывает. Это хорошо, что мы поняли до свадьбы. А не после.

Миша кивнул, как будто это было логично. Потом спросил:

— А тётя Алина ледокол назад не заберёт?

— Нет, — сказала я. — Не заберёт. Это подарок.

— Хорошо, — сказал Миша с облегчением. Потом посмотрел на Макса, потом на меня, потом снова на Макса. — А на маме вы женитесь?