Тишина на кухне стала такой плотной, что, казалось, её можно было резать ножом и раскладывать по тарелкам.

— Ночью? — сказала Алина очень тихо.

— Ну да, — сказал Миша, не замечая ничего. — И ещё он мне медведя подарил! Настоящего! Из бивня! Его ненец вырезал, Яптик! Вот, смотрите!

И он побежал в комнату, и вернулся, держа в обеих руках белого медведя из моржовой кости, стоящего на задних лапах, и протянул его Алине.

— Он охраняет от плохих снов, — сказал Миша. — Дядя Максим сказал.

Алина смотрела на медведя.

Я знала, что она его узнала. Он, наверное, стоял у них дома на полке, или в кабинете у Макса, или в коробке с северными вещами, которую Макс привёз с Ямала. Она видела его сто раз. Она знала, откуда он. И теперь он был у моего сына в руках.

Она протянула руку и медленно, одним пальцем, коснулась медвежьей головы.

— Красивый, — сказала она. Голос у неё был ровный. Совершенно ровный. — Очень красивый, Мишенька. Береги его.

— Буду! — сказал Миша и убежал обратно в комнату.

Алина сидела и смотрела на дверь, за которой он скрылся. Потом медленно повернулась ко мне. Лицо у неё было белое, как скатерть в Белом зале.

— Он был здесь, — сказала она.

Я молчала.

— Он был здесь ночью. В твоей квартире. С твоим… С ним. — Она кивнула на дверь. — И подарил ему медведя. Своего медведя. Которого он никому… Он мне его даже в руки не давал. Он говорил, это единственное, что он с Ямала привёз, что ему дорого.

Она смотрела на меня, и в её глазах было что-то, чего я никогда раньше не видела. Ни в школе, ни в институте, ни в «Ласточке», ни в «Мадлен». Не злость, не страх. Боль. Чистая, без примесей, как спирт.

— Ты понимаешь, что ты делаешь? — сказала она шёпотом. — Ты понимаешь? Я его семь лет… Семь лет, Кать. Я его любила с первого дня. С того дня, как ты его привела ко мне в общагу знакомиться, и он стоял в дверях, высокий, в куртке, весь в снегу, и улыбался, и я подумала: вот. Вот он. А он смотрел только на тебя. Всегда. Три года смотрел только на тебя. И я стояла рядом и улыбалась. И держала тебе фату. И говорила тосты. — Голос у неё сорвался. — А потом он уехал. А я осталась. С его мамой. Три года. Я заслужила его, понимаешь? Я его заработала. А ты просто пришла. Опять. Как всегда. Ничего не сделала, просто пришла, и он опять смотрит на тебя. Опять. Почему, Кать? Почему тебе всё достаётся просто так?

Я смотрела на неё. Она плакала, беззвучно, не вытирая слёз, и они текли по её щекам и капали на светлую рубашку, оставляя тёмные пятна.

— Ты сказала, ты его заработала, — сказала я. — Чем, Аль? Тем, что держала Вере Павловне ложку? Или тем, что держала фотоаппарат в «Откосе»?

Она перестала плакать. Сразу, как будто кто-то закрыл кран.

Она смотрела на меня секунду. Две. Три.

Потом встала, взяла со стола свою сумку. Конверты оставила.

— Подумай, — сказала она. Голос у неё снова был ровный, плоский, мёртвый. — До вторника. Самолёт в шесть утра. Если в понедельник вечером ты мне не позвонишь и не скажешь, что уезжаешь, во вторник в опеку позвонят. И Вере Павловне тоже. И Максу я покажу кое-что. Кое-что, что у меня есть. Про тебя. Он тебе уже семь лет не верит. Не поверит и сейчас.

— Что у тебя есть?

Она улыбнулась.

— Подумай, Кать. Ради Миши.

Она пошла в прихожую, обулась, на ходу крикнула в комнату: «Пока, Мишенька! Строй ледокол!», и Миша крикнул в ответ «Пока! Спасибо!», и она открыла дверь и вышла, и закрыла её за собой. Тихо, аккуратно. Без стука.

Я сидела на кухне, перед двумя конвертами и пакетом с эклерами, и смотрела в стену. Потом встала, подошла к окну.

Внизу, у подъезда, Алина садилась в белую кукольную машину с наклейкой «Ж». Из машины вышел мужчина, тот, чей локоть торчал из окна. Он был в чёрной футболке, тёмный, коротко стриженный. Он что-то сказал Алине через крышу машины. Она ответила, резко, махнув рукой. Он сел обратно. Машина уехала.

Я стояла у окна и держалась за подоконник.

Она приехала ко мне с ним. Он сидел внизу, в машине, полчаса, пока она была у меня наверху. С моим сыном. Если бы я сказала «нет», если бы я её не пустила…

Я не знала, что было бы. И не хотела знать.

Я пошла в комнату. Миша сидел на полу среди тысячи деталей и собирал вертолётную площадку, высунув кончик языка от усердия. Медведь из бивня стоял на тумбочке. Коробка с картинкой ледокола лежала рядом, разорванная.

— Мам, — сказал Миша, не поднимая головы. — Тётя Алина хорошая. Она мне ледокол подарила.

— Подарила, — сказала я.

Я села рядом с ним на пол и стала искать в куче деталей винт для вертолёта, маленький, красный. Миша сказал, что я ищу не там. Я искала не там. Я вообще ничего не видела, потому что всё расплывалось.

Потом я позвонила Максу.

— Она была у меня, — сказала я. — С ним. Он ждал внизу, в машине.

Он молчал. Я слышала, как у него на том конце что-то хрустнуло. Пластик, может быть. Или ручка, или телефонный чехол.

— Что она хотела?

Я рассказала. Про миллион двести. Про Анапу. Про опеку. Про Веру Павловну и третий инсульт. Про «кое-что, что у меня есть». Про вторник, шесть утра. Про медведя.

Когда я сказала про медведя, он засмеялся. Коротко, страшно.

— Она его никогда не любила, — сказал он. — Медведя. Говорила, что он пылится и что у неё от него мурашки. Я его в шкаф убрал, чтоб не раздражал. В коробку. А в четверг утром достал и отвёз… Она увидела, что коробка пустая. Она мне в пятницу сказала, что ты знаешь, Макс, у тебя из шкафа медведь пропал. Я сказал, что отдал на работу, на выставку. Она поверила. Или сделала вид.

— Макс, — сказала я. — Что у неё может быть? Про меня?

Он молчал долго.

— Не знаю, — сказал он. — Может, ничего. Может, блефует. А может, у неё есть те же фотографии, только больше. Или видео. Если у Ламова была камера, он мог снимать и видео. А если она снимала… Если она отправила мне шесть, это не значит, что их было шесть.

Я закрыла глаза.

— Кать. Ты не поедешь в Анапу.

— Я знаю.

— И опеки не бойся. Я тебе юриста найду. Сегодня же. Хорошего. Если кто-то придёт, ты сразу звонишь ему. И мне.

— Хорошо.

— И ещё. — Он помолчал. — Она сказала, до понедельника вечера. Значит, у нас есть понедельник. Один день. Нам надо, чтобы у нас было что-то раньше, чем у неё. Не мои фотографии и не твои слова. Что-то, чего она не сможет назвать враньём.

— Он, — сказала я. — Ламов. У него всё. Камера, файлы. Он семь лет с неё деньги тянет, значит, у него есть, чем тянуть. Он не дурак. Он хранит.

— Он нам ничего не даст. Он с ней.

— Сейчас с ней, — сказала я. — Пока ему платят. А если перестанут?

Макс молчал.

— Мне Вовка Гурьев сказал, — продолжала я, — что он у клиентки кольцо со стола украл. Он из тех, кто идёт туда, где больше дают. Сегодня она ему платит за молчание. А если он решит, что ему больше заплатит кто-то другой? Или если решит, что она его кинет?

— Как он это решит?

Я смотрела на Мишу, который наконец нашёл красный винт и вставлял его в вертолёт, сосредоточенно, с той самой складкой между бровей.

— Я ему помогу, — сказала я.

Вечером, уложив Мишу, я долго сидела на кухне и смотрела на два конверта, которые так и лежали на столе рядом с нетронутыми эклерами. Я не открывала их. Я знала, что там. Миллион двести и Анапа. Чистый лист.

Потом я взяла толстый конверт, вложила его в большой пакет из «Перекрёстка», завязала пакет узлом и положила в сумку. Завтра я отвезу его Алине. Лично в руки. При свидетелях. Чтобы никто никогда не мог сказать, что я его взяла.

Тонкий конверт, с Анапой, я тоже положила туда. Миша никогда не был на море. Он поедет. Но не так.

Правило организатора номер двадцать один, которое я, кажется, только что придумала: если тебе предлагают деньги, чтобы ты ушла, значит, ты стоишь гораздо больше.

Глава 20. Возврат