*До свадьбы 5 дней*

Юрист, которого нашёл Макс, позвонил мне в понедельник в восемь утра, когда я вела Мишу в летнюю группу. Его звали Олег Борисович, голос у него был спокойный, сухой и немного скучающий, как у человека, который за тридцать лет практики слышал всё и больше ничему не удивляется.

— Екатерина Сергеевна, мне Максим Викторович обрисовал ситуацию в общих чертах, — сказал он. — Опека. Анонимный звонок. Слушайте меня внимательно. Анонимные звонки в опеку бывают каждый день, у нас в городе сотни. Они обязаны проверить, это правда. Придут, посмотрят условия, поговорят с ребёнком. Если у ребёнка есть кровать, еда в холодильнике, одежда по сезону и он ходит в сад, они уйдут и напишут акт, что нарушений нет. Всё. Они не забирают детей из-за долгов матери и из-за того, что она берёт его с собой на работу. Они не забирают детей из-за сандалий, заклеенных скотчем. Вы меня слышите?

— Слышу.

— Если придут, вы их впускаете, вежливо, показываете холодильник и детскую. И звоните мне. Я приеду в течение часа и буду присутствовать. И ещё. Если кто-то звонит в опеку с заведомо ложной информацией, чтобы оказать давление, это может быть расценено как… ну, это отдельный разговор. Не сейчас. Сейчас вы просто не боитесь. Хорошо?

— Хорошо, — сказала я. И почему-то перестала бояться. Совсем. Как будто кто-то выключил в голове сирену, которая выла со вчерашнего обеда.

Правило организатора номер двадцать два: когда не знаешь, что делать, найди того, кто знает. Это не слабость. Это делегирование. Так я объясняла себе, почему звоню флористу, а не собираю арку сама. Оказалось, с юристами то же самое.

Миша в садике сразу убежал к Тёме Соловьёву рассказывать про ледокол из «Лего» с вертолётной площадкой, и Тёма слушал с открытым ртом, а потом сказал, что у него тоже есть «Лего», но про пожарных, и это круче, потому что пожарные спасают людей, а ледоколы только лёд ломают. Миша возмутился и сказал, что ледоколы спасают полярников. Они стали спорить. Тамара Ивановна посмотрела на меня через их головы и сказала: «Екатерина Сергеевна, выпускной в субботу прошёл, а шарики вы так и не сдали». Я сказала, что сдам. Я забыла про выпускной. Миша пошёл на выпускной в субботу утром, с тётей Валей, пока я была в «Откосе» с подрядчиками. Я забыла про выпускной собственного сына. Тётя Валя прислала мне двадцать фотографий, где он стоит в белой рубашке с бабочкой, держа в руке диплом выпускника детского сада, и смотрит в камеру серьёзно, со складочкой. Я посмотрела их вчера ночью, все двадцать, и не смогла вспомнить, когда последний раз так долго смотрела на своего сына.

Зоя Петровна ждала меня у агентства в половине десятого, в своём бордовом костюме, со стрекозой на лацкане. Она сказала, что одна я никуда не пойду.

— Зоя Петровна, это клиника. Там врачи, администраторы, пациенты. Что она мне сделает?

— Не она, — сказала Зоя Петровна. — Ты. Ты ей что-нибудь сделаешь. А мне потом тебя из полиции вытаскивать. Я с тобой.

Клиника, где работала Алина, называлась «Семейный доктор» и занимала два этажа в новом стеклянном здании на Нестерова. Внизу был ресепшен, длинная белая стойка, за которой сидели три девушки в голубой форме, и большой холл с диванами, где ждали пациенты: мамы с детьми, пожилые пары, мужчина в костюме с портфелем. Пахло антисептиком и кофе из автомата. На стене висел телевизор, без звука, по нему шла какая-то кулинарная передача.

Алина стояла за стойкой, с краю, и разговаривала по телефону. Она была в голубой форме, как все, но с бейджиком другого цвета, золотистым, с надписью «Крылова А. О., старший администратор». Волосы забраны в строгий пучок. Лицо спокойное, профессиональное, приветливое.

Она увидела меня, когда я была на полпути от двери к стойке. Улыбка у неё не дрогнула. Только глаза. Они сделали маленькое быстрое движение, на Зою Петровну, на пакет у меня в руке, снова на меня.

Она положила трубку.

— Доброе утро, — сказала она. Громко, так, чтобы слышали девочки за стойкой. — Вы на приём?

— Нет, — сказала я. Тоже громко. — Алина Олеговна, вы вчера у меня забыли. Я привезла.

Я поставила пакет из «Перекрёстка» на стойку. Белый, с зелёным логотипом, завязанный узлом. Из него торчал уголок толстого конверта.

Девочки за стойкой посмотрели на пакет. Мужчина в костюме на диване оторвался от телефона. Две мамы с детьми замолчали.

Алина смотрела на пакет.

— Здесь всё, — сказала я. — Миллион двести. Можете пересчитать. И путёвка. Нам с Мишей не нужно. Спасибо.

— Катя…

— Девушки, — сказала Зоя Петровна, обращаясь к девочкам за стойкой, своим ресторанным голосом, каким она когда-то, наверное, объявляла смену блюд, — вы свидетели. Екатерина Сергеевна вернула Алине Олеговне её вещи. В целости. Запомните, пожалуйста. Время девять сорок семь.

Девочки смотрели на неё с открытыми ртами. Одна, рыженькая, с веснушками, машинально посмотрела на часы на стене и кивнула.

Алина взяла пакет со стойки и опустила его вниз, под стойку, быстро, как прячут улику. Лицо у неё было по-прежнему спокойное, но шея над воротником формы стала розовой.

— Пойдём выйдем, — сказала она тихо. — На минуту.

Мы вышли на крыльцо. Зоя Петровна осталась в дверях, прислонившись к косяку, и смотрела на нас через стекло, как охранник.

На крыльце было солнечно и ветрено. Мимо по Нестерова ехали машины, на остановке напротив стояли люди. Алина встала спиной к улице, лицом ко мне, близко.

— Ты что творишь? — сказала она сквозь зубы. — При всех? У меня на работе?

— Я вернула тебе твои деньги. При свидетелях. Чтобы никто потом не сказал, что я их взяла.

— Кто бы сказал?

— Ты, — сказала я. — Например, Максу. Или Вере Павловне. Что я взяла у тебя миллион двести. Что я продажная. Это же то, что у тебя «есть про меня», да? Ты бы сказала, что я взяла деньги и не уехала.

Алина смотрела на меня, и у неё медленно сужались зрачки.

— Значит, ты не уедешь.

— Не уеду.

— Ты понимаешь, что будет завтра?

— Понимаю. Придёт опека. Посмотрит холодильник. Уйдёт. У меня юрист, Аль. Хороший.

Она молчала. Я видела, как она считает. Как у неё в голове щёлкают какие-то костяшки, как на старых счётах, которые стояли у её бабушки на серванте и на которых мы в детстве играли в магазин.

Тогда я сказала то, что придумала вчера ночью и репетировала до утра, лёжа в темноте.

— И передай своему Денису, — сказала я, тихо, почти ласково, — что я подумала.

Алина замерла.

— Что?

— Он мне вчера вечером звонил. Поздно, в одиннадцать. С незнакомого номера. Сказал, что у него есть кое-что, что мне будет интересно. Про ту ночь. Сказал, что продаст. Хорошо продаст, за хорошие деньги. Я сказала, что денег у меня нет. Он сказал, что у моего бывшего жениха есть. — Я смотрела ей в глаза. — Я сказала, что подумаю. Вот, подумала. Передай ему, что я согласна поговорить.

Это была ложь. Целиком, от первого до последнего слова. Ламов мне не звонил. Ни вчера, ни позавчера, ни разу. Я никогда не слышала его голоса по телефону, только вживую, в «Откосе», на террасе. Я придумала этот звонок, как придумывала когда-то Мише полярника, на ходу, сплетая из того, что знала: что он жадный, что ему нужны деньги, что у Алины на него зуб, что он сидел вчера внизу в машине и смотрел, как она выходит от меня.

Я смотрела на Алину и видела, как ложь входит в неё. Как вода входит в песок. Сначала на поверхности, а потом всё глубже, глубже, пока песок не становится тёмным до самого дна.

— Он тебе звонил, — сказала она. Не спросила. Она уже поверила.

— Звонил.

— Что он сказал? Точно. Слово в слово.

— Сказал: «Екатерина, у меня есть то, что вас интересует. Про "Откос". Алина в курсе, за что. Если хотите поговорить, позвоните». И номер оставил.

— Какой номер?

— Не помню. Он с незнакомого звонил. Я не сохранила.

Алина стояла и смотрела на меня. Ветер трепал выбившуюся из пучка прядь у неё на виске. Лицо у неё было белое, а шея розовая, и это было похоже на флаг какой-то страны, которой не существует.