Я подумала и написала: «Хочу сделать подарок одной подруге». Это была почти правда. Я не стала уточнять, что подарок будет такой, от которого подруге может стать нехорошо.

«Ааа понятно)) Ок, в субботу гляну, напишу. Целую!»

В налоговой я провела два с половиной часа, и за это время у меня было шесть звонков. Флористы спрашивали, утверждаем ли мы пудровые пионы или ждём ответа от невесты, потому что пудровые пионы в конце июня это редкость и их надо заказывать в Голландии прямо сейчас. Музыканты спрашивали, где ноты вальса Доги для струнного квартета, потому что в их аранжировке он звучит грустно, а на свадьбе грустно нельзя. Лариса из «Откоса» спрашивала, будет ли жених смотреть меню, или достаточно согласования с невестой. Нина Аркадьевна спрашивала, как я себя чувствую, и я так и не поняла, зачем она звонила. Зоя Петровна сообщила, что Борис сломался окончательно и что она вызвала мастера, который придёт в четверг и возьмёт за ремонт столько, сколько стоит новый Борис. А шестой звонок был от Алины.

— Кать, в среду в два, «Мадлен», на Покровке. Торт. Ты же помнишь?

— Помню.

— Макс не сможет, у него Кстово. Будем вдвоём. — Она помолчала. — Я рада, что вдвоём, если честно. Хоть поговорим нормально. А то в понедельник как-то… ну, ты видела.

Я видела. Я всё видела в понедельник. Именно поэтому мне тоже хотелось поговорить с ней вдвоём.

Правило организатора номер одиннадцать: никогда не задавай клиенту вопрос, на который не знаешь, какой ответ хочешь услышать. Иначе он ответит, и ты не будешь знать, что с этим ответом делать. Я придумала это правило, когда одна невеста на мой вопрос, точно ли она хочет пригласить бывшего жениха, ответила «а вы думаете, не надо?» и проплакала у меня в кабинете два часа. Я тогда поняла, что вопросы надо задавать, только когда ты к ним готова.

К вопросам для Алины я готовилась всю ночь со вторника на среду. Я лежала в темноте и проговаривала их про себя, переставляла слова, выбирала интонацию, как выбирают туфли к платью. Я понимала, что спросить прямо, в лоб, «ты сказала Максу, что я у тебя не ночевала?», значит услышать заготовленный ответ. Если, конечно, у неё был заготовленный ответ. А если не было, то услышать правду. И я не знала, чего боюсь больше.

Кондитерская «Мадлен» занимала первый этаж старого особняка на Большой Покровской, недалеко от драмтеатра, и пахла так, что прохожие на улице замедляли шаг и принюхивались, как собаки. Внутри было светло, бело, с мраморными столиками и витринами, в которых лежали эклеры, макаруны, корзиночки и прочие сладости, на которые я уже лет пять смотрела только профессионально, как на элементы декора. Хозяйкой «Мадлен» была Ирина Валентиновна, дама за шестьдесят, бывшая инженер-технолог хлебозавода, которая в девяностые ушла в торты и так и не вернулась. Она знала меня давно, и с ней у меня было отдельное правило: никогда не спорить про крем. Крем у Ирины Валентиновны был лучший в Нижнем, и она это знала.

Алина уже сидела за столиком у окна. Перед ней стояли маленькие тарелки с образцами: срезы бисквита, кремов, начинок, каждый подписан аккуратной карточкой. Вишня с шоколадом, малина с фисташкой, облепиха с мёдом, груша с карамелью, сливочный с ванилью. Она была в белой рубашке и джинсах, без каблуков, с волосами, просто заколотыми на затылке, и в таком виде вдруг стала очень похожа на ту Альку, которую я знала в институте, когда мы жили в одной комнате в общежитии на Студенческой и варили на плитке макароны с кетчупом.

— Привет, — сказала она и улыбнулась, и улыбка была не рабочая, а почти настоящая. — Я тут без тебя начала. Облепиху попробуй, это что-то невероятное.

Я попробовала облепиху. Это было что-то невероятное. Мы пробовали начинки, и Ирина Валентиновна приносила новые образцы, и объясняла, сколько ярусов выдержит какой бисквит, и почему мастику она не делает принципиально («это не торт, это пластилин, я ж не скульптор»), и как оформить торт живыми цветами, чтобы цветы не завяли за три часа банкета. Алина слушала и выбирала. Она выбрала нижний ярус вишня с шоколадом, средний облепиха с мёдом, верхний сливочный с ванилью. Оформление белый крем, неровный, «как будто руками», и пудровые пионы.

— Макс любит вишню, — сказала она. — А мне нравится облепиха. А ванильный для гостей, кто не любит экспериментов.

Я записала. Я тоже помнила, что Макс любит вишню. Семь лет назад у нас тоже был нижний ярус с вишней. Средний был с малиной, а верхний, кажется, с лимонным кремом. Алина тогда сказала, что лимонный крем это для пенсионеров, а я сказала, что Вера Павловна любит лимонный, и она не стала спорить. Сейчас лимонного не было. И малины не было. Только вишня. Наверное, совпадение, вишню любит половина человечества.

Когда Ирина Валентиновна ушла на кухню, а мы остались над тарелками с крошками, Алина вздохнула и откинулась на спинку стула.

— Кать, — сказала она. — Про понедельник. Что он тебе сказал на террасе?

Я смотрела на неё. Вот. Она спросила первой. Она не стала ждать, пока спрошу я, она пошла вперёд, как идут вперёд, когда не знают, что ждёт в темноте, но знают, что стоять на месте хуже.

— Он спросил, где я была в ночь перед девичником, — сказала я. — То есть после девичника. С пятницы на субботу.

Алина не изменилась в лице. Она только чуть-чуть опустила глаза, на тарелку с крошками от облепихового бисквита, и подцепила одну крошку ногтем.

— И что ты сказала?

— То же, что тогда. Что у тебя.

— А он?

— А он засмеялся и сказал, что семь лет, а враньё всё то же.

Алина молчала. Потом подняла глаза, и они были мокрые. Не до слёз, а так, как бывает, когда слёзы стоят где-то близко, у самой кромки, и ждут команды.

— Кать, — сказала она тихо. — Я должна тебе кое-что сказать. Я должна была сказать тогда, семь лет назад. Но я не смогла. А потом было уже поздно, и я подумала, зачем, всё равно ничего не изменится. — Она взяла салфетку и стала её складывать, пополам, ещё пополам, ещё. — Он мне тогда позвонил. В воскресенье вечером. После того, как был у тебя.

У меня в груди стало очень тихо, как в зале перед первым танцем, когда музыканты уже подняли смычки, но ещё не начали.

— И что?

— И спросил. Прямо спросил: Катя ночевала у тебя с пятницы на субботу? — Она сложила салфетку в маленький плотный квадратик и сжала его в кулаке. — А я… Кать, я не смогла. Я начала говорить «да», и не смогла. Я его знала три года, он мне как брат был, ну почти. И он так спросил… У него голос был такой, как будто он уже всё знает. Как будто проверяет. И я подумала, что если совру, а он знает, то… ну, я буду такой же, как… Короче, я сказала, что нет. Что ты была не у меня. Я не сказала, где. Я не сказала про гостиницу. Я просто сказала: не у меня, и не спрашивай меня больше. И положила трубку. И плакала потом всю ночь.

Я сидела и смотрела на неё. На мокрые глаза, на салфетку в кулаке, на кольцо с сапфиром, которое она вертела большим пальцем той же руки.

— А мне ты сказала, что он встретил другую, — сказала я.

— Потому что он мне правда это говорил! — Она подалась ко мне через стол, и голос у неё сорвался. — Кать, он мне правда звонил за неделю до этого, пьяный, и говорил, что запутался, что встретил кого-то на объекте! Я не врала! Я просто… Я подумала, что твоя гостиница это повод. Что он искал повод, понимаешь? А тут ты ему соврала, а я ему не соврала, и он получил свой повод. И если бы я тебе тогда сказала, что это я… что это из-за меня… Ты бы себя съела. Ты бы решила, что это ты виновата, что ты соврала, что ты всё разрушила. А ты ни в чём не была виновата! Он ушёл бы всё равно. Он уже ушёл, ещё до этого. Я просто не хотела, чтобы ты себя винила. Я хотела, чтобы ты винила его. Потому что он был виноват.

Она заплакала. По-настоящему, некрасиво, с покрасневшим носом, закрыв лицо руками, и плечи у неё вздрагивали. Ирина Валентиновна выглянула из кухни, увидела, и тактично скрылась обратно. За соседним столиком две девушки с макарунами перестали разговаривать и уставились на нас.