Я сидела и не знала, что делать.

Это было логично. Это было даже красиво, если подумать, по-своему. Подруга, которая не смогла соврать жениху и не смогла сказать правду невесте, и всю жизнь носила это в себе. Подруга, которая хотела меня защитить. Если бы я услышала эту историю про кого-нибудь другого, про какую-нибудь клиентку, я бы, наверное, поверила сразу и даже растрогалась.

Я и сейчас почти поверила. Почти.

Я протянула ей свою салфетку. Она взяла, высморкалась, вытерла глаза, размазав тушь, и засмеялась сквозь слёзы, как смеются, когда стыдно, что расплакались на людях.

— Господи, какая я дура, — сказала она. — В кондитерской. Над тортом. Прости, Кать.

— Ничего.

— Я правда… я столько лет хотела тебе это сказать. А ты пропала. А теперь вот… Ты меня ненавидишь?

— Нет, — сказала я, и это было правдой, потому что ненавидеть я её ещё не могла. Я ещё не знала, за что. — Аль, я не помню ничего про ту ночь. Совсем ничего. Только как проснулась.

— Ну и слава богу, — сказала она, вытирая нос. — Там нечего было помнить. Ты отключилась и храпела.

— Расскажи.

— Что рассказать?

— Как это было. Как я отключилась. Как ты меня везла. Я хочу знать.

Алина пожала плечами и снова взяла ложечку, стала ковырять крошки на тарелке.

— Да нечего рассказывать. Ты сидела у стойки, мы с тобой фоткались со Светкой, и потом ты вдруг поплыла. Глаза закатила, начала сползать со стула. Я тебя подхватила, девчонкам сказала, что отвезу, вызвала такси. До «Откоса» там пять минут. Я тебя на ресепшене посадила на диванчик, номер сняла, потом мы с портье тебя под руки довели до лифта. Ну и всё. В номере я тебя на кровать уложила, ты как была, в платье, так и рухнула. Даже туфли не сняла. Я тебе туфли сняла, укрыла пледом, а сама в кресле. Вот и всё.

Она говорила легко, буднично, как рассказывают про то, что было давно и не важно. И я слушала, кивала, и всё сходилось: стойка, Светка, такси, ресепшен, лифт, кровать.

Только было одно но.

— А халат? — спросила я.

— Какой халат?

— Я проснулась в халате. В гостиничном. А платье висело на стуле. Ты сказала, что я облилась вином, пока ты меня раздевала, и ты его застирала.

Ложечка в руке у Алины остановилась. На очень короткое время. На столько, сколько нужно, чтобы моргнуть. Потом она снова начала ковырять крошки.

— А, ну да, — сказала она. — Я забыла. Ну, там вино было. Я тебе дала воды попить, а ты… ну, или вина, не помню уже. Там в мини-баре было. Ты пролила, ну, я тебя переодела. Семь лет прошло, Кать, ну что ты хочешь. Я уже половину не помню.

Я хотела сказать: «Ты только что сказала, что я так в платье и рухнула. И что ты меня пледом укрыла. Пледом, а не одеялом. Пледом поверх платья». Я хотела сказать: «А мне ты тогда сказала, что я облилась вином, когда ты меня раздевала. Раздевала, а не поила». Я хотела сказать: «Ты не помнишь половину, но помнишь, что я туфли не сняла и что портье помогал».

Я ничего этого не сказала. Я улыбнулась и сказала:

— Да, конечно. Я тоже почти ничего не помню. Ладно, давай про оформление.

Мы поговорили про оформление. Про пудровые пионы и про то, что торт надо поставить на отдельный столик у окна, третьего справа, чтобы было хорошее освещение для фото. Про то, что резать торт молодые будут не ножом, а саблей, потому что у Макса есть сабля, дедова, наградная, и это будет красиво. Я этого не знала. Семь лет назад сабли не было. Видимо, Вера Павловна отдала её позже.

Когда мы прощались у дверей, Алина обняла меня. Крепко, по-настоящему, как в институте, и прижалась щекой к моей щеке.

— Спасибо, что выслушала, — сказала она. — Мне так легче стало. Ты не представляешь.

— Представляю, — сказала я.

Она ушла вверх по Покровке, к площади Минина, в своих белых кроссовках, и я смотрела ей вслед, пока она не свернула за угол. Она ни разу не обернулась. В институте она всегда оборачивалась, когда уходила, и махала рукой, даже если мы расставались на десять минут.

Я пошла в другую сторону, к Ильинской, пешком, хотя было далеко и жарко. Мне надо было подумать, а думать я лучше всего умею на ходу.

Значит, так. Факты.

Факт первый: Алина сказала Максу, что меня у неё не было. Это она признала сама. Это объясняет, откуда он знает.

Факт второй: Алина сказала мне, что Макс встретил другую. Это она тоже признала. И объяснила почему: хотела, чтобы я не винила себя.

Факт третий: про ту ночь в гостинице Алина рассказывает две разные истории. Семь лет назад, утром, в номере, она сказала, что я облилась вином, когда она меня раздевала. Сегодня она сначала сказала, что я рухнула в платье и она укрыла меня пледом, а потом, когда я напомнила про халат, сказала, что я пролила вино из мини-бара, когда она меня поила.

Это ничего не доказывало. Люди забывают детали. Я сама не помню, что ела на завтрак в прошлую среду. Семь лет это долго, и та ночь для неё была просто ночью, когда пьяная подруга храпела в номере, а она сидела в кресле. Почему она должна помнить, в какой момент я облилась вином.

Только вот какая штука. Когда люди забывают детали, они говорят «не помню». А Алина не сказала «не помню». Она сказала «так в платье и рухнула» уверенно, со всеми подробностями, с туфлями и пледом. Она не забыла. Она рассказала другую историю. А когда я её поймала, на одну секунду у неё остановилась ложечка.

Я много раз видела, как останавливается ложечка. На дегустациях, на встречах, на свадьбах. Так останавливается ложечка у невесты, когда свекровь спрашивает, сколько стоило платье, а платье стоило в три раза больше, чем невеста сказала жениху. Так останавливается ложечка у жениха, когда шафер вспоминает за столом его бывшую. Это не страшно. Это просто момент, когда человек на ходу перестраивает то, что собирался сказать.

Зачем Алине перестраивать историю про ночь, когда пьяная подруга храпела в кресле?

На Ильинской, у дверей агентства, я остановилась, чтобы найти ключи, и в этот момент зазвонил телефон. Номер был незнакомый, городской.

— Катенька, — сказал женский голос, немного невнятный, тёплый. — Это Вера Павловна. Ветрова. Я тебя не отвлекаю?

— Нет, Вера Павловна. Здравствуйте.

— Здравствуй, милая. Я вот что хотела. Мне Алиночка сказала, что надо рассадку обсудить. А у меня там родни половина, и все друг с другом в контрах, я одна знаю, кого с кем можно, а кого нельзя. Ты бы не заехала ко мне? На чай. В среду, на следующей неделе, часика в четыре? Я пирог испеку.

— Конечно, Вера Павловна. Я приеду.

— И Мишеньку приводи. — Она помолчала. — Он мне так про медведей рассказывал. Я потом всю ночь думала, правда ли, что у них кожа чёрная. Пусть мне ещё расскажет.

Я стояла у двери агентства с ключами в руке и смотрела на свои кроссовки, белые, с пятном травы на носке. Вера Павловна ждала.

— Хорошо, — сказала я. — Я его приведу.

— Вот и славно. Адрес помнишь? Белинского, дом с аркой, второй подъезд.

— Помню.

— Ну вот. Я так и думала, что помнишь, — сказала Вера Павловна и положила трубку.

Я открыла дверь и спустилась по четырём ступенькам в агентство. Зоя Петровна сидела над калькулятором, Борис стоял в углу, укрытый полотенцем, как покойник, а на фикусе у входа, совершенно неожиданно, распустился новый лист, светло-зелёный, глянцевый, свёрнутый трубочкой.

— Смотри, — сказала Зоя Петровна, кивнув на фикус. — Живой, зараза. А я его месяц не поливала.

— Зоя Петровна, — сказала я. — Если я вас попрошу кое-что сделать, не спрашивая зачем, вы сделаете?

Она посмотрела на меня поверх очков.

— Смотря что.

— Мне нужно найти человека, который семь лет назад работал ночным портье в гостинице «Откос». Вы ведь всех знаете.

Зоя Петровна сняла очки. Долго смотрела на меня. Потом надела обратно.

— «Откос» это Гусев, Валерий Палыч, его гостиница, — сказала она. — У него до сих пор все кадры через сестру его жены идут, Тамару, она у меня в «Оке» шеф-кондитером была, пока не ушла. Позвоню.