— Я знаю.

— Значит, она взяла это и…

— Да.

— И мне она сказала, что ты сказал «моя проблема». А тебе сказала, что я сказала «не твой». — Я засмеялась. Это был нехороший смех, сухой, рваный, он царапал мне горло изнутри. — Господи. Господи, Макс. Это же так просто. Это же как в дурацком сериале. Это же… Мы что, идиоты? Мы что, оба шесть лет…

— Да, — сказал он. — Оба.

Я отвернулась к окну. За окном был двор, тёмный, с одним фонарём над детской площадкой, где днём Миша катался с горки. Я смотрела на этот фонарь и пыталась дышать.

— Ты мог мне позвонить, — сказала я в окно. — Один раз. За шесть лет. Просто позвонить и спросить: Кать, это правда? Он не мой?

— А ты могла мне сказать, — сказал он. — Тогда. В воскресенье. Просто сказать: я была в гостинице, я напилась, я ничего не помню. Я бы тебя выслушал. Я сидел у тебя на кухне и ждал, что ты скажешь. Я ничего тебе не показал, я специально не показал, я дал тебе шанс. А ты сказала: у Альки.

— Потому что она меня так научила!

— Я знаю. Теперь знаю.

Я повернулась к нему.

— Покажи, — сказала я.

Он понял. Он долго смотрел на телефон, лежащий экраном вниз. Потом перевернул его, разблокировал, открыл почту и протянул мне, не глядя.

— Шесть штук, — сказал он. — Листай.

Я взяла телефон. Он был тёплый от его руки.

Я посмотрела на первую фотографию и не поняла, что вижу. Белая подушка. Белая простыня. Вышитое синим «Откос». Женщина на кровати, с закрытыми глазами, с рассыпанными волосами. Голые плечи. Рядом мужчина, спиной к камере. Его рука у неё на плече.

Это была я. Это было моё лицо, мои волосы, моя родинка над левой бровью. Это было моё плечо. Правое. Сверху, ближе к шее. Там, куда легли его пальцы.

Четыре пальца. В ряд.

Я листала. Вторая. Третья. Моя рука, свисающая с кровати. Четвёртая. Его ладонь у меня на лице, поворачивает его к объективу. Пятая. Шестая.

Я не помнила ничего. Ничего. Ни этой комнаты, ни этой кровати, ни этого человека, ни его рук. Меня как будто не было там. Там было моё тело, а меня не было, и с моим телом делали что-то, о чём я не знала семь лет, и семь лет на это смотрел человек, которого я любила, и думал, что это я. Что это я выбрала. Что это я лежу в чужой постели с чужим мужчиной за неделю до свадьбы с ним.

Телефон выскользнул у меня из пальцев и упал на стол, на листки с рассадкой. Я села на пол. Не упала, а именно села, медленно, спиной по дверце духовки, вниз, и сидела на линолеуме, обхватив колени, и не плакала. Я не могла плакать. У меня внутри было пусто и холодно, как в пустом банкетном зале после того, как вынесли последний стол.

Макс встал с табуретки, обошёл стол и сел на пол рядом со мной. Не близко. В полуметре. Тоже спиной к духовке. Мы сидели на полу моей шестиметровой кухни, под гудящим холодильником, и смотрели на ножки табуреток.

— Четвёртое фото, — сказал он тихо. — Там зеркало. На шкафу. Я сегодня увидел. Семь лет не видел, а сегодня увидел. Там кто-то отражается. С камерой. Третий человек.

Я молчала.

— Не разобрать кто. Пиксели. Светлое пятно. Может, мужчина, может, женщина.

— Она сказала, что всю ночь сидела в кресле, — сказала я. Голос у меня был ровный, чужой. — В номере. Глаз не сомкнула. Она мне сама так сказала. Тогда, утром. И в кондитерской, две недели назад, ещё раз. Всю ночь. В кресле.

— Я знаю. Ты в Городце говорила.

— В два четырнадцать она была там.

— Да.

— Либо она снимала, либо она впустила того, кто снимал. Своим ключом. Второй ключ дают только тому, на кого номер. Мне портье сказал. Ну, Зое Петровне сказал.

Макс повернул голову и посмотрел на меня.

— Ты искала портье?

— Я искала всё. Я неделю ищу. Я нашла исходники с девичника, фотограф хранил. Там мужик. В серой рубашке. Сидит у стойки полтора часа, с полным бокалом, не пьёт, смотрит на меня. Пришёл в десять пятьдесят, ушёл без тринадцати час. Сразу после нас. У него часы. Большие. С металлическим браслетом. На левой руке.

Макс медленно взял со стола свой телефон, открыл первую фотографию, увеличил. Рука на моём плече. Часы на запястье. Большие, с металлическим браслетом.

— Покажи свою, — сказал он.

Я встала, пошатнувшись, и принесла из комнаты ноутбук, тихо, на цыпочках, чтобы не разбудить Мишу. Мы снова сели на пол, рядом, и я открыла кадр из «Ласточки», двадцать три тридцать восемь, и увеличила мужчину у стойки. Макс поднёс свой телефон к экрану ноутбука, рядом, и мы смотрели на двое часов. На одни, на руке, лежащей на барной стойке. И на другие, на руке, лежащей у меня на плече.

Одинаковые. Насколько можно было судить по двум фотографиям разного качества, сделанным в разном свете с разницей в два с половиной часа, одинаковые. Широкий браслет. Круглый циферблат. Что-то блестящее на ободке.

— Это не доказательство, — сказала я.

— Нет.

— Таких часов тысячи.

— Да.

— Но это он.

— Да, — сказал Макс. — Это он.

Мы сидели и смотрели на экраны. Потом я сказала:

— Я, кажется, знаю, кто он.

И рассказала ему про видеографа. Про Дениса Ламова, Алининого знакомого из института, который прислал счёт на триста пятьдесят тысяч. Про Вовку Гурьева, который сказал, что Ламов больше восьмидесяти никогда не брал. Про «пенсионный фонд», про клиентку, «старую подругу», «должницу». Про то, что он тёмный, коротко стриженный, с носом с горбинкой. Про то, что я его никогда не видела, кроме как на сайте, где у него нет ни одной своей фотографии, только логотип. И про то, что я назначила на субботу встречу подрядчиков в «Откосе», куда он должен прийти.

Макс слушал, не перебивая. Когда я закончила, он полез в нагрудный карман рубашки и вытащил сложенный вчетверо листок.

— Камера, — сказал он. — На тех фотографиях. В свойствах файла записано. «Кэнон», пятый, марк три. Профессиональная. И серийный номер корпуса.

Он развернул листок. На нём его почерком, мелким, инженерным, было написано: «032021004417».

— Видеографы снимают на такие, — сказал он. — Многие. И они выкладывают фотографии в портфолио. С бэкстейджа, с кадрами, со съёмок. А в фотографиях, если их не почистили, остаются свойства. И номер камеры.

Я смотрела на листок.

— Он семь лет назад был видеографом? — спросил Макс.

— Вовка говорит, он на рынке десять лет.

— Значит, у него могла быть эта камера. Если он её не продал. Если он выкладывал хоть что-то, снятое на неё, и не почистил. — Он сложил листок обратно. — Я завтра проверю. У него на сайте должны быть фото.

Мы помолчали.

— Почему ты мне не сказала про тест? — спросил он вдруг. — Ты же могла. Сделать. Принести мне бумажку. Ты же знала, что он мой.

— Потому что я не буду просить, — сказала я. — Я тебя один раз попросила. Написала: надо поговорить. Ты ответил: не пиши. Второй раз я не попрошу. Ни тебя, ни кого-нибудь ещё.

Он смотрел на меня. Потом усмехнулся, криво, одним углом рта.

— Ты знаешь, что я тоже так живу? — сказал он. — Спрашиваю один раз. Никогда не переспрашиваю. Потому что отец переспрашивал мать три года и стоял перед ней на коленях. И я поклялся, что никогда.

— Я знаю. Ты мне рассказывал.

— А ты не просишь. Потому что мама твоя не просила.

— Ты тоже это знаешь.

— Знаю. — Он покачал головой. — Вот и посмотри, до чего мы с тобой дошли. Со своими правилами. Шесть лет. Сын. А мы оба сидим и гордимся, что ни разу не попросили и ни разу не переспросили.

Я ничего не ответила. Он был прав, и от этого было ещё хуже.

— Я тогда сидел за дверью, — сказал он, не глядя на меня. — В понедельник. Когда ты пришла на Ковалиху. Ты звонила, стучала. Потом села на лестницу. А я сидел на полу в прихожей. С другой стороны. Прислонился к двери спиной. Я слышал, как ты дышишь. Два часа. Я слышал, как соседка с собакой прошла, как она тебе сказала, что меня нет. Я слышал, как ты сказала ей «спасибо». И ушла.

Я сидела, обхватив колени, и смотрела на ножку табуретки.