Всё это было правдой. Почти всё. Невеста прошлой осенью осталась без арки не потому, что флористы отказались, а потому что сама сбежала из-под венца, и арку собрали, и она стояла в пустом зале, и я потом полгода выплачивала за неё долг. Но это было уже неважно. Отзыв был написан человеком, который знал мои долги. Который знал про «Пион» и про «Шатёр-НН». Который знал, что предоплату Нины Аркадьевны я потратила на долги, хотя это знала только я и Зоя Петровна.

И ещё один человек. Которому я сама это сказала.

Нет, не сказала. Я Алине этого не говорила. Я ей вообще ничего про свои деньги не говорила. Но Алина бывала у меня в агентстве. Она сидела на стуле для клиентов и смотрела на стены, на Бориса, на фикус, на мои папки с надписями «Пион. Долг» и «Шатёр. Рассрочка», которые стояли на полке за моей спиной, корешками наружу, потому что я так удобнее находила. Она смотрела на них. Я тогда не обратила внимания. А потом, в чате, через три дня после её визита, появился отзыв, где были упомянуты «Пион» и шатёр.

Зоя Петровна, прочитав отзыв, сказала, что знает, кто такая эта «М.», и пойдёт и выцарапает ей глаза. Я спросила, кто. Зоя Петровна сказала, что не знает, но выцарапает всё равно. Потом она полдня обзванивала знакомых, и к вечеру в чате невест появились три отзыва о «Белой ленте» от бывших клиенток, тёплые, подробные, с фотографиями. Это помогло, но не очень. Хорошее в интернете читают в десять раз реже, чем плохое.

Правило организатора номер пятнадцать: репутацию строишь годами, а теряешь за один вечер в телеграме. Это правило я не придумывала. Его мне рассказала моя бывшая начальница в «Жасмине», когда её агентство закрылось из-за одного отзыва про отравление на банкете. Отравления не было. Был пьяный гость, который съел шесть порций холодца.

В понедельник, второго июня, в три часа дня, я стояла у дверей салона «Белый шифон» на Варварке и смотрела на витрину.

Салон не изменился. Та же вывеска, белая, с золотыми буквами, та же витрина с манекеном в пышном платье, и даже манекен, кажется, был тот же самый, без носа, потому что нос ему когда-то отбили при перевозке, и хозяйка салона, Элеонора Марковна, сказала, что это добавляет ему шарма. Семь лет назад я стояла у этой витрины в апреле, с Алиной под руку, и Алина говорила: «Кать, ну давай уже, зайдём, ты ж всё равно его купишь». И я купила. Платье «Вероника», шёлк, открытые плечи, спина на пуговицах, тридцать две пуговицы, обтянутые шёлком, от шеи до поясницы. Мне его ушили по фигуре, подогнали длину, и в последний раз я его мерила за десять дней до свадьбы. Потом я его так и не забрала. Элеонора Марковна звонила мне три раза, а потом продала его другой невесте за полцены и вернула мне часть денег, без всяких договоров, просто потому что она была порядочная женщина.

Алина приехала в пять минут четвёртого, на такси, в широких белых брюках и шёлковой блузке, и в солнечных очках, которые не сняла, даже когда подошла ко мне.

— Привет. Давно ждёшь?

— Пять минут.

— Пойдём. Меня тут уже любят, я третий раз прихожу.

Внутри пахло тем же, чем семь лет назад: пылью, лавандой и новой тканью. На стенах висели фотографии невест в рамках, на полу лежал белый ковёр, по которому нельзя было ходить в обуви, и у входа стояла корзина с одноразовыми тапочками. Элеонора Марковна, постаревшая, но всё такая же прямая и строгая, с седым пучком и с портновским сантиметром на шее, вышла нам навстречу из примерочной.

— Алиночка, проходите. Всё готово, Зиночка подшила. — Она посмотрела на меня. Посмотрела ещё раз. Подняла бровь. — Мы с вами знакомы?

— Я организатор свадьбы, — сказала я. — Екатерина. «Белая лента».

— А. — Элеонора Марковна смотрела на меня ещё секунду, будто что-то вспоминала, а потом, видимо, не вспомнила, или решила не вспоминать. — Очень приятно. Садитесь вот тут, на диванчик. Невеста сейчас выйдет.

Я села на белый диванчик и стала ждать. В салоне было тихо, только из примерочной доносился шорох ткани и голос Зиночки, швеи, которая уговаривала Алину вдохнуть. На столике передо мной лежали журналы о свадьбах, и я машинально взяла один и стала листать. Невесты, невесты, невесты. Все улыбались. Все были счастливы. На двенадцатой странице была реклама агентства «Жасмин», которое закрылось три года назад, номер журнала был старый.

Занавеска примерочной отъехала в сторону.

Алина вышла и встала на круглый подиум перед зеркалом во всю стену, и Зиночка расправила за ней шлейф, и Элеонора Марковна сказала: «Ну вот», тем тоном, каким говорят «аминь».

Платье было шёлковое, цвета слоновой кости, с открытыми плечами. Простой, почти строгий лиф, длинная юбка без пышности, слегка расширяющаяся к низу, и короткий шлейф. И спина. Открытая до лопаток, а дальше застёгнутая на пуговицы, маленькие, круглые, обтянутые тем же шёлком, длинным рядом от лопаток до поясницы.

Модель «Вероника». Новая коллекция, конечно. Чуть другой вырез. Чуть другая юбка. Но это была «Вероника». Я узнала бы её в темноте, на ощупь, по одним этим пуговицам. Я неделю училась застёгивать их сама, вывернув руки за спину, перед зеркалом в ванной, на старой рубашке, на которую нашила пуговицы для тренировки, потому что не хотела, чтобы утром в день свадьбы меня застёгивала мама, у которой тряслись руки.

— Ну как? — спросила Алина, глядя на меня в зеркало.

— Очень красиво, — сказала я. Голос у меня был нормальный, я проверила.

— Правда?

— Правда.

Она повернулась боком, потом спиной, рассматривая себя через плечо. Зиночка поправляла подол, Элеонора Марковна стояла рядом, скрестив руки, и смотрела на платье так, как скульптор смотрит на законченную работу, придирчиво и с любовью.

— Тут вот, на талии, ещё бы полсантиметра, — сказала Элеонора Марковна. — Зина, отметь. И пуговицы застегни до конца, я посмотреть хочу, как сидит.

— Ой, а можно Катя застегнёт? — сказала Алина. — Мне надо, чтобы она умела. Она же в день свадьбы будет рядом, а мама моя не справится, у неё пальцы не те. Кать, ты не против?

Элеонора Марковна посмотрела на меня. Зиночка посмотрела на меня. Алина смотрела на меня в зеркало, и я видела её глаза, спокойные, ясные, немного усталые, глаза невесты, которая просто хочет, чтобы в день свадьбы всё прошло хорошо.

— Не против, — сказала я.

Я сняла кроссовки и в одних носках поднялась на подиум. Встала за спиной у Алины. Перед нами в зеркале были мы обе: она в белом шёлке, я в чёрной футболке и джинсах, с узлом на затылке. Её голова была на уровне моих глаз, она была на каблуках, на подиуме, в своих новых, атласных, свадебных, а я стояла босиком.

Пуговицы были тугие. Петли из шёлковой тесьмы, узкие, и каждую пуговицу приходилось протаскивать, придерживая пальцами ткань, чтобы не потянуть. Я начала снизу, с поясницы. Первая. Вторая. Третья. Кожа у Алины на спине была тёплая и гладкая, с маленькой родинкой под левой лопаткой, которую я помнила с тех пор, как мы в институте ходили вместе в бассейн. Четвёртая. Пятая.

— Ты так ловко, — сказала Алина. — Как будто всю жизнь это делала.

— Я делаю это на каждой свадьбе. Работа такая.

— Я не про работу. — Она смотрела на меня в зеркало. — Ты помнишь, как ты меня в девятом классе на выпускной собирала? У меня платье было мамино, перешитое, на молнии, и молния разошлась прямо перед выходом, и ты её зашивала на мне, иголкой, прямо на спине, и уколола меня три раза, и я ревела.

— Помню.

— А я помню, что ты тогда была в новом платье. Голубом. Тебе его отец прислал из Москвы. Он тебе всегда что-нибудь присылал, хотя и ушёл. А мне мой ничего не присылал, хотя и не ушёл. Он просто пил.

Девятая. Десятая. Одиннадцатая. Элеонора Марковна ушла в подсобку за булавками, Зиночка пошла за ней.

— Знаешь, что я тогда подумала? — сказала Алина тихо, когда они вышли. — Когда ты меня зашивала. Я подумала: вот почему так? Почему у неё всё само? Отец уходит, а платья присылает. Учится, вроде, не больше меня, а пятёрки ей ставят, а мне четвёрки. Мальчики на неё смотрят. Ей ничего не надо делать, оно всё само падает ей в руки. А я хожу в её джинсах, потому что у меня своих нет, и списываю у неё алгебру, и смотрю, как на неё смотрят мальчики.