Я не дышала. Он смотрел на мой рот. Я видела, как он смотрит на мой рот, и знала этот взгляд, и знала, что бывает после него, потому что после него три года подряд всегда было одно и то же.

Он наклонился. На сантиметр. На два.

— Ты жених, — сказала я шёпотом.

Он замер. Рука на моём лице дрогнула. Потом он убрал её, откинулся на спинку кресла и закрыл глаза, и я видела, как у него ходят желваки.

— Да, — сказал он. — Жених.

Я сидела в его толстовке, и кожа у брови горела там, где был его палец. Семь лет я считала, что всё умерло. А оно не умерло, оно просто спало, как спит под снегом трава, и хватило одной капли, чтобы проснуться. Это было хуже всего, что случилось со мной за этот месяц. Хуже Алининых пуговиц.

— Макс, — сказала я.

Он молчал.

— Я тебе тогда соврала.

Он медленно повернул голову.

— Я была не у Алины, — сказала я. — В ту ночь, с пятницы на субботу. Я тебе сказала, что у неё. Это неправда. Я напилась на девичнике. Не знаю как, я выпила два коктейля, ну, может, три, и отключилась. Совсем. Ничего не помню, вот прямо с полуночи. Алина отвезла меня в гостиницу, в «Откос», потому что у неё был ремонт, а меня не дотащить было домой. Сняла номер. Я проснулась утром в халате. Она сидела в кресле, всю ночь, со мной. Она сказала, чтобы я тебе не говорила про гостиницу, потому что ты ревнивый, будешь выяснять. И я не сказала. Я сказала «у Альки». Вот и всё. Вот моя ложь.

Макс смотрел на меня, и в жёлтом свете лампы я не могла разобрать, что у него в глазах.

— В кресле, — сказал он. — Всю ночь.

— Да.

— Она тебе так сказала.

— Она сказала, что глаз не сомкнула. Боялась, что я захлебнусь.

Он засмеялся. Тем же смехом, что на террасе «Откоса», сухим, коротким, через нос. Потом снял ноги с перил, наклонился вперёд, упёршись локтями в колени, и сказал, не глядя на меня:

— Кать. Ты родила от того, с кем ты была в «Откосе». Ты мне тогда соврала, а сейчас врёшь опять, только по-другому. Красиво врёшь, с подробностями. С креслом. Но я тебе не верю. Я тогда тебе поверил бы, если бы ты сказала. Хоть что-нибудь. А сейчас поздно.

Я сидела и не понимала ни слова. Будто он говорил на чужом языке, похожем на русский, где все слова знакомые, а смысл другой.

— С кем я была? — сказала я. — Макс, я была одна. С Алиной. Какой «тот»? О ком ты?

— Не надо.

— О ком ты говоришь?!

Он выпрямился и посмотрел на меня, и теперь я видела его глаза, и в них было то, чего я не видела семь лет. Ненависть. Не холодная, не вежливая, а горячая, живая, как ожог.

— Я видел, Катя, — сказал он. — Я видел фотографии. Шесть штук. Мне их прислали в субботу вечером, на почту. Ты в кровати, в «Откосе», на наволочке так и написано, вышито синими нитками. Без халата. Время два часа четырнадцать минут ночи. И рядом с тобой мужик. Его рука у тебя на плече. Часы у него на руке. Я тебе в воскресенье дал шанс, я тебе ничего не показал, я спросил: где ты была. Если бы ты сказала: в гостинице, напилась, ничего не помню, я бы тебя выслушал. Я бы тебе, может, даже поверил. А ты мне сказала: у Альки. А потом я позвонил Альке, и она сказала, что тебя у неё не было. Что она не может мне врать.

Вода стекала с края крыши и разбивалась о доски. Мотыльки бились о лампу. Где-то далеко, за Волгой, глухо и устало пророкотал гром, последний.

Я не могла дышать. Я сидела в плетёном кресле и смотрела на него и не могла вдохнуть, как будто кто-то положил мне на грудь бетонную плиту, из тех, что он кладёт в фундаменты своих складов.

Фотографии. В кровати. Без халата. Два часа четырнадцать минут. Мужик. Рука на плече.

Четыре синяка на правом плече, ближе к шее. В ряд. Как следы от пальцев.

— Покажи, — сказала я. Голос был не мой, чужой, сиплый.

— Нет.

— Покажи мне эти фотографии.

— Я не буду это открывать снова, — сказал он. — Семь лет не открывал и не буду. Хватит.

— Макс. Я этого не помню. Я ничего этого не помню! Я была в отключке! Какой мужик, какие фотографии, я проснулась одна, в халате, с Алиной в кресле! — Я услышала, что кричу, и не могла остановиться. — Миша твой! Ты слышишь? Он твой! Ты что, правда думал все эти годы, что он от какого-то… Он твой, Макс!

— Не надо, — сказал он очень тихо. — Я посчитал. Шестое марта. Зачатие двенадцатое, тринадцатое, четырнадцатое июня. А мы с девятого не были вместе. Ты сама это придумала. Две недели до свадьбы. Помнишь?

Я помнила. Я лежала у него на груди, подбородком, и говорила, что вечность это когда не любишь, а когда любишь, это две недели. Я помнила. И я никогда, ни разу за шесть лет не связала эти две недели с Мишей, потому что мне не надо было ничего считать, я знала, чей он, я знала это телом, кожей, каждой клеткой. Мне в голову не приходило, что кто-то может посчитать.

— Он переходил, — сказала я. — Мне врач говорила. Он родился позже срока, на неделю, почти на две. Мне стимуляцию делали. Макс, он…

Он встал.

— Я спрашиваю один раз, Кать, — сказал он. — Я тебя спросил семь лет назад. Ты мне ответила. Теперь у тебя новая версия, с креслом и с переношенной беременностью. Через неделю будет ещё какая-нибудь. Я не хочу. Я устал.

Он взял со столика бутылку пива, допил одним глотком, поставил обратно и ушёл в дом. Я слышала, как скрипит лестница под его шагами, как наверху хлопнула дверь нашего номера. Потом всё стихло, только дождь.

Я сидела на террасе до двух ночи.

Дождь кончился около полуночи. Небо над Волгой расчистилось, и вышла луна, огромная, белая, почти полная, и проложила по воде дорожку, длинную, до самого того берега. Где-то в кустах у реки запел соловей, сначала робко, потом всё громче и увереннее, как будто проверял, кончилась ли гроза, и решил, что кончилась. Пахло мокрой травой, рекой и сиренью.

Я сидела в плетёном кресле, обхватив себя руками, потому что стало холодно, и думала одно и то же, по кругу, как думают о том, что не помещается в голове.

Кто-то меня сфотографировал. В ту ночь. В том номере. Без халата. В два часа четырнадцать минут ночи.

А Алина сказала, что сидела всю ночь в кресле и глаз не сомкнула.

Если она не спала, то в два часа четырнадцать минут она была в номере. Она была в номере, когда меня фотографировали. Либо она сама фотографировала, либо впустила того, кто фотографировал, своим ключом. Вторым ключом, который давали только тому, на кого номер записан, лично в руки. Либо она спала, и тогда соврала мне, что не спала.

Других вариантов не было.

Я перебирала их снова и снова, искала, где ошибка, где лазейка, где можно сказать «ну это же могло быть и так». Может, она вышла покурить? Алина не курила. Может, вышла за водой, в ресепшен, на десять минут? Может. Но тогда она мне так и сказала бы: «Я выходила на десять минут». Она сказала: «Всю ночь. Глаз не сомкнула». Может, это кто-то другой зашёл, горничная, вор, сосед по коридору, ошибся дверью? В два часа ночи, с фотоаппаратом, с мужиком, который лёг рядом со мной и положил мне руку на плечо?

И потом эти фотографии кто-то отправил Максу. В субботу вечером. Кто-то, кто знал его почту. Кто знал, что у нас свадьба через неделю. Кто знал, что я скажу ему «у Альки», потому что сам меня этому научил.

Я вспомнила, как она сидела в кресле с кофе, в своём вчерашнем платье, свернувшись, поджав ноги. Как она говорила «ну ты вчера дала, алкоголичка». Как она смеялась. Как она подала мне кофе с тремя ложками сахара. Как она сказала «ты Максу только не говори».

Вспомнила, как она стояла на стуле в «Ласточке» и говорила свой тост. «Я поднимаю этот бокал за то, чтобы ты никогда в жизни не узнала, каково это быть второй».

Соловей пел. Луна стояла над Волгой.

В два часа я поднялась в номер. Макс спал, или делал вид, что спал, лёжа лицом к стене на своей узкой кровати, под лоскутным одеялом, которое было ему коротко, и из-под него торчали ступни. Я легла на свою кровать, не раздеваясь, и смотрела в скошенный потолок, на котором от луны лежал белый квадрат окна.