Подрядчики задавали вопросы, я отвечала. Флористы спрашивали, где розетки для подсветки арки. Артём спрашивал, можно ли шутить про тёщ, если тёща будет в зале. Ирина Валентиновна спрашивала, где будет стоять торт, и я сказала: на отдельном столике у третьего окна справа, Алина так хочет. Геннадий Палыч спросил, откуда будут выпускать голубей, и я показала ему с террасы, и он долго смотрел на небо, на провода у набережной, на крышу соседнего дома, и сказал: «Нормально. Отсюда пойдут на Бор. Прям над Волгой. Красиво будет».

И всё это время Ламов сидел напротив меня у окна и смотрел.

Он смотрел не всё время. Он делал пометки в распечатке, задавал вопросы, нормальные, профессиональные, где будет свет во время первого танца, можно ли поставить коптер на террасе, сколько у него будет времени на съёмку сборов невесты. Он договорился с Вовкой Гурьевым, кто где стоит, они поспорили о ракурсе на церемонии и сошлись на компромиссе. Обычный видеограф на обычной встрече.

Но время от времени, когда я говорила, он поднимал на меня глаза и смотрел. Не на распечатку, не на Ларису, а на меня. Долго, внимательно, чуть прищурившись. Как смотрят на лицо, которое где-то видели и не могут вспомнить где. Как смотрел мужчина в серой рубашке у стойки «Ласточки» в двадцать три пятнадцать, на кадре Светки Котовой.

Это было то же лицо. Постаревшее на семь лет, с проседью, с более тяжёлым подбородком, с морщинами у глаз. Но то же. Нос с горбинкой, который на кадре из «Ласточки» был виден в профиль, сейчас был виден анфас, и он был тот же, с той же лёгкой кривизной вправо, как будто когда-то давно его ломали. Короткая стрижка, та же линия над ушами. И часы.

Это был он.

Я это знала так, как знают, что вода мокрая. Мне не нужны были доказательства. Но доказательства у меня тоже были: камера, номер которой совпадал с номером на сорока семи фотографиях на фотостоке, и лицо, совпадающее с лицом в баре.

И он, кажется, тоже начинал что-то понимать.

В половине второго мы сделали перерыв. Ирина Валентиновна открыла коробку с пирожными, Лариса принесла кофе, Геннадий Палыч открыл коробку с голубем, чтобы показать, и голубь, белый, с пышным хвостом, с маленькими розовыми лапками, вышел на скатерть, огляделся, сказал «гу» и пошёл по столу, переступая через распечатки. Лариса закричала. Флористки засмеялись. Артём Соколов сказал, что вот это и есть свадьба: всё по плану, а потом голубь на столе. Вовка Гурьев сфотографировал голубя. Геннадий Палыч поймал его одной рукой, ловко, не глядя, и посадил обратно в коробку.

Я вышла на террасу. Мне надо было подышать.

Терраса была пустая, залитая солнцем, с белыми перилами, у которых через неделю будет стоять арка. Волга внизу была синяя, спокойная, по ней шёл буксир, толкая баржу. На том берегу, на Бору, было видно белые домики и зелёные огороды, и где-то там жил Геннадий Палыч со своими голубями, которые полетят туда через неделю, над Волгой, прямо от этих перил.

Я стояла, держась за перила, и дышала. Медленно. Вдох на четыре, выдох на шесть. Это мне подсказала когда-то психолог из женской консультации, когда я была беременна и у меня начинались панические атаки по ночам. Вдох на четыре, выдох на шесть. Я не делала этого лет пять.

Сзади скрипнула дверь.

— Покурить можно тут? — спросил голос с хрипотцой.

Я обернулась. Ламов стоял в дверях террасы, с сигаретой в зубах, незажжённой, и с зажигалкой в руке.

— Лучше в конце террасы, — сказала я. — У того края. Лариса не любит, когда у дверей.

Он кивнул и прошёл мимо меня, к дальнему краю, где стояла урна. Закурил. Я осталась у перил. Нас разделяло метров десять.

Он курил и смотрел на Волгу. Потом сказал, не поворачиваясь:

— Мы с вами нигде не встречались раньше?

Я смотрела на буксир, который уже почти скрылся за мысом.

— Не думаю, — сказала я.

— Странно. Лицо знакомое. — Он затянулся, выпустил дым. — У меня память на лица профессиональная. Я по работе тысячи лиц снимаю. Все помню. А вас не могу вспомнить, откуда.

— Может, на какой-нибудь свадьбе пересекались. Я тоже много где бываю.

— Может, — сказал он. — Может, на свадьбе.

Он докурил, медленно, до самого фильтра, и бросил окурок в урну. Потом повернулся ко мне. Теперь между нами было уже метров пять, потому что, пока он курил, я этого не замечала, он сделал несколько шагов вдоль перил в мою сторону.

— А вы давно с Алиной знакомы? — спросил он.

— Со школы.

— Со школы, — повторил он. — Ага. Так это вы…

Он не договорил. Он смотрел на меня, и у него на лице медленно, как проявляется фотография в ванночке с проявителем, появлялось выражение. Не испуг. Не удивление. Что-то вроде любопытства, смешанного с весельем. Как у человека, который вдруг понял, что ему выпала очень интересная карта.

— Так это вы, — сказал он.

— Что я?

— Невеста, — сказал он. — Подруга Алины. Которая тоже должна была выйти за этого… За Максима. Мне Алина рассказывала. Давно ещё. Что у неё подруга замуж за него собиралась, а потом не срослось.

Я смотрела на него. Солнце било мне в глаза, и я чуть-чуть прищурилась.

— Не срослось, — сказала я.

— Бывает. — Он улыбнулся. Зубы у него были ровные, белые, слишком белые для курильщика, наверное, отбеленные. — Слушайте, а это смешно. Вы ей свадьбу делаете. С ним. С вашим бывшим. Вот это я понимаю, профессионализм.

— Это моя работа.

— Ну да. Работа. — Он посмотрел на часы. На свои большие часы с металлическим браслетом. — Ладно, пойду. Там перерыв кончается. Рад знакомству, Екатерина.

Он прошёл мимо меня к двери. У самой двери остановился, обернулся.

— Кстати, — сказал он. — Насчёт оплаты. Алина говорила, вы мне до пятнадцатого переведёте. Сто процентов. Это завтра.

— Заказчик утвердил смету в пятницу, — сказала я. — Деньги придут на мой счёт в понедельник. Я переведу вам шестнадцатого, вечером. Вместе со всеми.

Он помолчал.

— Мне Алина обещала до пятнадцатого.

— Значит, Алина ошиблась. Это не от неё зависит. Оплата идёт через меня. Шестнадцатого. Вечером.

Он посмотрел на меня, долго, и в этот раз в его взгляде не было ни веселья, ни любопытства. Было что-то холодное и оценивающее, как у оценщика в ломбарде, который смотрит на кольцо и думает, сколько за него дать.

— Ладно, — сказал он. — Шестнадцатого так шестнадцатого.

Он ушёл. Я осталась на террасе. Руки у меня дрожали, и я сжала перила так, что заболели пальцы.

После перерыва мы ещё час проходили вечер: первый танец, торт, бросание букета, вынос свадебного каравая, который Вера Павловна захотела по старинке, конкурсы, которых не будет, потому что Алина против конкурсов, танцы, салют в одиннадцать, который тоже Алина захотела, фейерверк над Волгой с террасы, и отъезд молодых в полночь. Ламов больше не смотрел на меня. Он смотрел в распечатку, делал пометки и молчал. Только один раз, когда я дошла до первого танца и сказала: «Вальс Евгения Доги, "Мой ласковый и нежный зверь", квартет, три с половиной минуты», он поднял голову, посмотрел на меня и чуть-чуть, одним углом рта, улыбнулся.

В половине третьего все разошлись. Флористы ушли, Вика ушла, Артём ушёл, рассказав Ларисе на прощание ещё один анекдот про тёщу. Геннадий Палыч ушёл, унося коробку с голубем, который курлыкал внутри. Ламов ушёл одним из первых, не прощаясь, только кивнул Ларисе.

Вовка Гурьев задержался в дверях.

— Слушай, Кать, — сказал он тихо, кивнув на лестницу, по которой только что спустился Ламов. — Он тебя спрашивал, мы не знакомы ли раньше. На перерыве. Я слышал, я на террасу за ним шёл, а потом передумал. Вы правда знакомы?

— Нет.

— А чего он на тебя весь день пялился? Я думал, он запал.

— Не знаю, Вов.

Вовка посмотрел на меня внимательно, по-новому, будто впервые увидел.

— Кать, ты бледная, как моя тёща в гробу. С тобой всё нормально?

— Нормально. Устала просто.

— Ну смотри. — Он помолчал. — Если он тебе чего, ты мне скажи. Я его, гада, сто лет знаю. Он скользкий. Он на корпоративе одном у клиентки кольцо со стола спёр, она потом нашла у него в кофре, а он сказал, случайно упало. Я тогда ещё подумал: таких на свадьбы пускать нельзя.