— Уютно у тебя.

— Спасибо.

Она села на стул для клиентов, тот самый, на котором вчера сидела Зоя Петровна, и положила на колени сумку, светлую, кожаную, с маленьким золотым замочком. Она теперь вся была такая: светлая, гладкая, дорогая, с маленьким золотым замочком. В школе она носила свитера, которые ей вязала бабушка, и стеснялась их, и я отдавала ей свои джинсы, потому что у неё не было своих нормальных джинсов, а я выросла из них в девятом классе. Она тогда была ниже меня на голову и тоньше в два раза. Теперь она была почти моего роста, если считать каблуки.

— Кать, — сказала она. — Мы взрослые люди. Давай красиво.

— Что значит красиво?

— Ну… без сцен. Без вот этого всего. — Она сделала неопределённый жест рукой с кольцом, и камень опять полыхнул синим. — Я понимаю, как тебе это всё. Мне тоже, поверь. Я вчера весь день думала, может, найти другое агентство, может, Вера Павловна согласится… Но она уперлась. Ты же её знаешь. Если она что решила, всё.

— Я знаю.

— И Макс говорит, ему всё равно.

Я ничего не ответила. Она посмотрела на меня внимательно, будто проверяла, попало или нет.

— Я не знаю, почему ты тогда перестала со мной разговаривать, — сказала она тихо. — Ты не объяснила. Просто пропала. Я думала, может, я что-то не так сделала. Потом поняла: Макс. Ты увидела нас вместе. Кать, я клянусь, мы с ним до маминого инсульта даже не общались. Я к Вере Павловне ездила все эти годы, ты же знаешь, мы с ней дружили, она мне как вторая мама. А потом его вызвали, и… так получилось. Я не хотела. Я долго не хотела. Мне казалось, это предательство. Но прошло четыре года, Кать. Четыре года. Ты сама говорила, что тебе всё равно, что он для тебя умер.

Я говорила. Это правда. На кухне у меня, через год после всего, с Мишей на руках, я сказала Алине: «Он для меня умер». Я тогда так думала.

— Ты ни в чём не виновата, Аль, — сказала я. Это было вежливо и неправда, и мы обе это знали.

Она кивнула, как будто приняла подарок, который ей не очень нравится.

— Спасибо. — Она помолчала и вдруг понизила голос, наклонилась ко мне через стол. — Как Миша?

У меня внутри что-то сжалось, как пружина в старом механизме.

— Нормально.

— Ему же шесть уже? В школу скоро?

— В сентябре.

— Кать… — Она коснулась моей руки кончиками пальцев, прохладными, как вчера. — Я просто хочу, чтобы ты знала. Макс знает, что у тебя ребёнок. Он… ну, ты помнишь, что он тогда сказал. Он не изменился. Он не будет ничего спрашивать и не будет лезть. Тебе не надо бояться. Правда. Я просто хотела, чтобы ты это знала.

Я убрала руку.

— Я не боюсь.

— Хорошо, — сказала она. — Хорошо. Это правильно.

Потом мы говорили о работе. Она открыла в телефоне заметки и стала перечислять: сто сорок гостей, может, сто пятьдесят, торт трёхъярусный, без мастики, мастика это колхоз, цветы белые и пудровые, никаких лилий, ведущий не тамада с конкурсами, а интеллигентный, с юмором, музыка живая, струнный квартет на церемонию и кавер-группа на вечер, видеограф у неё свой, знакомый, она сама с ним договорится. Фотограф на моё усмотрение. Платье она уже выбрала, второго июня, в понедельник, примерка, в салоне «Белый шифон» на Варварке.

Я записывала и кивала. На слове «Белый шифон» ручка у меня на секунду остановилась. Я свое платье семь лет назад выбирала именно там. Салон был хороший, известный, туда ходила половина невест Нижнего. Может, ничего это не значило.

— И площадка, — сказала Алина, закрывая заметки. — Я хочу «Откос». Мы завтра можем съездить посмотреть?

— Можем, — сказала я. — Если хочешь, я покажу ещё пару мест. Есть хороший загородный клуб в Подновье, с шатром у воды, и…

— Не надо. Я хочу «Откос».

В воскресенье в полдень мы стояли в Белом зале «Усадьбы на Откосе».

Усадьба стояла над Волгой на Верхне-Волжской набережной, в бывшем особняке какого-то пароходчика, отреставрированном так старательно, что от прежнего особняка, кажется, остались только колонны да лепнина на потолке. Белый зал был на втором этаже, с паркетом ёлочкой, высокими окнами в пол и выходом на длинную открытую террасу, откуда было видно Волгу, мост, луга на том берегу и далеко-далеко, в дымке, какие-то трубы. Семь лет назад мы стояли здесь с Максом в апреле, когда за окнами ещё лежал серый снег, и он сказал, что с такой террасы надо запускать воздушных змеев, а я сказала, что воздушных змеев запускать на свадьбе нельзя, это примета к разводу, и он спросил, кто придумал такую примету, и я сказала, что я, только что. Мы тогда хохотали, и администратор Лариса смотрела на нас с умилением.

Лариса и сейчас была здесь. Постаревшая, ещё более полная, с тем же бейджиком и тем же умилением на лице, хотя теперь оно, кажется, было приклеено к нему навсегда, как вывеска. Она вышла нам навстречу, раскинув руки.

— Екатерина Сергеевна! Сколько лет! — Она пожала мне руку обеими своими, мягкими и тёплыми. — Вы же у нас, господи, когда это было… Вы же у нас свадьбу бронировали! Я помню, помню, вы ещё такая пара красивая были, жених высокий, я ещё сказала…

— Лариса, — сказала я очень спокойно. — Это Алина. Невеста. Она хочет посмотреть Белый зал на двадцать первое июня.

Лариса посмотрела на Алину. Потом на меня. Потом снова на Алину. В её голове, кажется, медленно и со скрипом поворачивались какие-то шестерёнки, но выражение лица оставалось прежним, умилённым, потому что ничего другого оно уже не умело.

— Конечно, конечно, — сказала она. — Проходите. Двадцать первое у нас как раз свободно, такая удача.

Алина прошла в зал, медленно, оглядываясь, касаясь пальцами спинок стульев, будто проверяла, нет ли на них пыли. Она подошла к окну, постояла, посмотрела на Волгу. Потом вышла на террасу и встала у перил, ровно в том месте, где семь лет назад стояли мы с Максом, и я подумала: совпадение. Это самое красивое место на террасе, там стоят все.

— Церемонию хочу здесь, — сказала Алина, не оборачиваясь. — На террасе. Арка вот тут, у перил, чтобы за спиной была Волга. Стулья в два ряда, проход по центру.

Я записала. Арка у перил, Волга за спиной, стулья в два ряда, проход по центру. Я не смотрела в свои старые записи семь лет, они лежали в коробке на антресолях, под зимними сапогами. Мне и не надо было смотреть. Я помнила их наизусть. Арка у перил, Волга за спиной, стулья в два ряда, проход по центру.

— Банкет в Белом зале, — продолжала Алина, вернувшись в зал. — Столы круглые, по десять человек. Президиум не надо, это пошло, мы с Максом сядем за отдельный маленький стол у окна. Вон у того.

Она показала на второе окно слева, и у меня по спине прошёл холод, как сквозняк из открытой двери.

Маленький стол у второго окна слева. Без президиума, потому что это пошло. Я сама это придумала, семь лет назад, и Лариса тогда сказала, что так никто не делает, а я сказала, что значит, мы будем первыми. Алина была тогда со мной на просмотре. Она сидела вон на том стуле, у колонны, ела конфету из вазочки и говорила: «Кать, ну ты прям режиссёр».

Я подняла глаза от блокнота. Алина стояла у второго окна слева и смотрела на меня. Не на Волгу, не на зал, а на меня. Лицо у неё было спокойное, вежливое, немножко усталое, как у невесты, которая выбрала наконец место и теперь думает о следующем пункте в списке.

— Ты что-то записала не так? — спросила она.

— Нет, — сказала я. — Всё записала.

Лариса уже несла договор на бронь. Алина подписала его не глядя, размашисто, с завитушкой на конце фамилии. Крылова. Я помнила, как она учила эту завитушку в седьмом классе, тренируясь на обложках тетрадей, потому что прочитала где-то, что подпись с завитушкой бывает у успешных людей.

На обратном пути, в такси, она сказала:

— Кать, а песню для первого танца я выбрала. Пришлю тебе ссылку, передай музыкантам, пусть разучат.

— Хорошо.

— Это сюрприз для Макса. Он не знает. Ты ему не говори.

— Не скажу.

Она прислала ссылку вечером, когда я укладывала Мишу и читала ему вслух про ледокол «Ленин» из книжки, которую он выпросил в библиотеке. Телефон пиликнул на тумбочке, и я, не прерывая чтения, скосила на него глаза и увидела превью ссылки.