— Да зачем же в уголке. — Вера Павловна наконец моргнула и перевела взгляд на меня, и взгляд у неё был такой, какого я не ожидала. Мягкий. Почти растерянный. — Пусть с нами сидит. Тут еды на целый полк. Мишенька, иди сюда, садись рядом со мной. Ты любишь утку?

Миша посмотрел на меня. Я кивнула. Он подошёл к Вере Павловне осторожно, как подходят к незнакомой собаке, и сел на стул рядом с ней, положив на колени свой блокнот.

— Утку не знаю, — сказал он честно. — Я курицу люблю.

— Утка это та же курица, только с характером, — сказала Вера Павловна. — Попробуешь, скажешь мне.

Алина встала, обошла стол и обняла меня, коротко, едва коснувшись, и от неё пахло чем-то дорогим и сладким, вроде ванили с перцем.

— Кать, ну что ты, какие извинения, — сказала она мне в ухо. — Дети это прекрасно. — И, отстранившись, Мише, громко и ласково: — Привет, Мишенька! А я тётя Алина. Ты меня, наверное, не помнишь, ты был совсем маленький.

— Не помню, — сказал Миша.

— Ну ничего, ничего. — Она погладила его по голове, и Миша чуть-чуть отклонился, а она убрала руку. — Слушай, там внизу, в холле, есть огромный аквариум с золотыми рыбками. Хочешь, покажу? Пока взрослые скучные вещи обсуждают.

— Он посидит с нами, — сказала Вера Павловна. — Мы с ним утку будем пробовать.

Алина улыбнулась ей и вернулась на своё место.

Макс так и стоял у окна. Он смотрел на Мишу. Не так, как смотрела Вера Павловна, не долго и не пристально, а мельком, короткими взглядами, как смотрят на солнце: глянешь и отведёшь глаза. Потом он сел за стол, напротив Миши, рядом с Алиной, и сказал, глядя в карточку с номерами блюд:

— Давайте начнём. У меня в девять ещё встреча.

Лариса привела Арсена. Арсен был огромный, бородатый, в чёрном кителе, с руками, похожими на два окорока, и с нежнейшим, почти певучим голосом, которым он рассказывал о каждом блюде так, будто представлял нам своих детей. Официанты вносили тарелки, маленькие, на одну-две вилки, и Арсен объяснял: тартар из судака с огурцом и укропным маслом, паштет из куриной печени с брусничным конфитюром, салат с запечённой свёклой и козьим сыром, рулетики из баклажанов с орехами по-армянски, потому что «на любой свадьбе должно быть что-то от души повара».

Я пробовала, записывала, задавала вопросы: сколько порций на гостя, какая подача, как блюдо стоит на столе через два часа, не заветрится ли. Алина пробовала и комментировала: тартар ей нравился, паштет «деревенский», салат «как в каждом втором ресторане», баклажаны «слишком острые». Макс пробовал молча и почти ничего не говорил, только иногда кивал или качал головой.

Один раз Алина наклонилась к нему и вытерла пальцем каплю брусничного соуса у него с губы. Просто, привычно, не прерывая разговора с Арсеном, как делают люди, которые давно живут вместе и давно не замечают таких жестов. Макс не отстранился. Я смотрела в блокнот и писала «паштет: подача на крутоне», и буквы у меня вышли кривые, как у Миши. Мне не должно было быть до этого никакого дела. Семь лет мне не было никакого дела до того, кто вытирает ему губы. Я повторила это себе три раза, пока Арсен рассказывал про баклажаны по-армянски, и на третий раз почти поверила.

А Вера Павловна кормила Мишу.

Она отрезала ему кусочки от своих тарелок и пододвигала, и спрашивала, что ему нравится, а что нет, и Миша, сначала стеснявшийся, через десять минут уже разговаривал с ней так, будто знал её всю жизнь. Он рассказал ей, что паштет похож на пластилин, но вкусный пластилин, что баклажаны злые, а свёкла добрая. Потом, когда принесли горячее, утку с вишнёвым соусом и печёными яблоками, он попробовал, подумал, и сказал:

— Утка правда как курица с характером. Только характер у неё сладкий.

Вера Павловна засмеялась. Я никогда раньше не слышала, как она смеётся. За три года, что мы с Максом были вместе, она улыбалась часто, но смеялась редко, и уж точно не так, тихо, почти беззвучно, прикрыв рот здоровой рукой.

— Максимушка в детстве тоже утку не ел, — сказала она. — Говорил, она жирная. А потом распробовал. Сейчас за уши не оттащишь. Правда, Максим?

Макс поднял голову от тарелки и посмотрел на неё. Потом на Мишу. Потом снова на неё.

— Правда, — сказал он.

— А вы кто? — спросил его Миша вдруг.

Это был первый раз, когда он к Максу обратился. До этого он его вообще как будто не замечал, как дети не замечают взрослых, которые ничего им не говорят. Макс помолчал секунду.

— Я жених, — сказал он.

— А, — сказал Миша. — Это значит, вы женитесь на тёте Алине?

— Да.

— А зачем?

Алина засмеялась, звонко и неестественно. Вера Павловна опустила глаза в тарелку, и уголок рта у неё дрогнул. Я сказала «Миша» тем голосом, каким говорят «Миша, прекрати», но он не прекратил, потому что ему было шесть, и ему правда было интересно.

— Ну, люди женятся, когда любят друг друга, — сказала Алина. — Когда хотят быть вместе всегда-всегда.

— А моя мама с папой не успели пожениться, — сообщил Миша, отрезая себе ещё кусочек утки. — Потому что папу срочно вызвали на Северный полюс. Он полярник. Он там работает на станции и спасает белых медведей.

Стало тихо. Только официант в дверях звякнул подносом о косяк, и Лариса шикнула на него.

Я не смотрела на Макса. Я смотрела на Мишу и думала, что сейчас, вот сейчас, он скажет ещё что-нибудь, и я не смогу его остановить, потому что любая попытка остановить будет выглядеть так, будто я что-то скрываю. Хотя я ничего не скрывала. Макс знал. Он знал всё семь лет. И он сидел напротив моего сына и ел утку, и ему было всё равно, ему было настолько всё равно, что он даже не поднял глаз.

Он и правда не поднял глаз. Он смотрел в свою тарелку, где лежал недоеденный кусок утки, и держал вилку так, что вилка, кажется, вот-вот должна была согнуться.

— Как интересно, — сказала Вера Павловна тихо. — А сколько тебе лет, Мишенька?

— Шесть. А в марте будет семь. Шестого марта. А в сентябре я иду в школу, в первый «А». Там учительница Ольга Николаевна, мы с ней уже знакомились, она хорошая, только у неё очень длинные ногти.

— Шестого марта, — повторила Вера Павловна. И больше ничего не сказала.

Я заметила, что Макс положил вилку. Очень аккуратно, параллельно ножу, как кладут приборы, когда закончили есть, по всем правилам этикета. Он посмотрел на часы, сказал: «Простите, мне надо позвонить», встал и вышел на террасу. Дверь за ним закрылась мягко, без стука.

— Макс сейчас под таким давлением, — сказала Алина, ни к кому не обращаясь. — Тендер этот в Кстово… Кать, а давай десерты? Лариса, можно десерты?

Десерты принесли. Медовик с солёной карамелью, панакота с облепихой, шоколадный торт с теми самыми шоколадными шариками, ради которых Миша согласился ехать. Миша съел свой кусок торта, потом половину моего, потом, с разрешения Веры Павловны, половину её. Алина пробовала десерты маленькой ложечкой и говорила, что медовик слишком сладкий, а панакота «то, что нужно». Я записывала.

Через стеклянную дверь мне было видно террасу. Макс стоял у перил, спиной к нам, и не звонил. Телефон он держал в руке, но не подносил к уху. Он просто стоял и смотрел на Волгу, на мост, на розовые облака, которые за это время стали лиловыми, и не двигался. Он простоял так всё время, пока мы ели десерты. Минут двадцать.

Я не понимала, что с ним. Он знал. Он знал шесть лет, что у меня ребёнок. Он сказал, что это моя проблема. Что изменилось сейчас? То, что он увидел этого ребёнка живьём? Что ребёнок оказался не абстрактной «проблемой», а мальчиком с вихром на макушке, который считает утку курицей с характером? Мне хотелось выйти на террасу и спросить. Мне хотелось выйти на террасу и толкнуть его через перила. Я не сделала ни того, ни другого. Я записывала в блокнот: «Медовик: уменьшить сахар в креме. Панакота: ок. Шоколадный: на детский стол, если будут дети».

Алина в какой-то момент тоже посмотрела на террасу. Долго, внимательно, как смотрят на прогноз погоды, когда собираются в дальнюю дорогу. Потом повернулась ко мне.