Тогда я сделала то, что надо было сделать с самого начала. Я открыла смету.

Свадьба Максима и Алины, двадцать первое июня. Банкет, «Откос». Флористика. Торт. Музыка. Ведущий. Фотограф. Голуби Геннадия Палыча с ленточками. Пряники Петра Ильича. Видеосъёмка, Ламов. Триста пятьдесят тысяч рублей.

Я позвонила Вовке Гурьеву. Вовка снимал свадьбы двенадцать лет, был лучшим видеографом в Нижнем, по крайней мере, по его собственному мнению, и знал про всех коллег в городе всё, включая то, что знать не положено. Мы были знакомы по работе, иногда пересекались на одних свадьбах, и он мне нравился, потому что у него было чувство юмора и он никогда не опаздывал.

— Ламов? — переспросил Вовка. — Денис? Знаю, конечно. А что?

— Мне его невеста привела. Хочу понять, кто такой.

— Да нормальный. Средний. Снимает ровно, без косяков, но и без огня. Корпоративы в основном, выпускные, свадьбы попроще. Он на рынке лет десять. — Вовка помолчал. — А что, он у тебя много запросил?

— Триста пятьдесят.

Вовка присвистнул.

— Офигеть. Слушай, я за полный день беру сто сорок, и то люди морщатся. А он за свою работу больше восьмидесяти никогда не брал, я точно знаю, мы с ним на одних выпускных пересекались. Триста пятьдесят. — Он засмеялся. — Слушай, а это не та тётка?

— Какая тётка?

— Ну, он как-то по пьяни хвастался. На одном корпоративе, мы там вместе работали, он фотографом подменял, а я видео. Года три назад. Сказал, что у него «пенсионный фонд» есть. Одна клиентка, которая раз в год, ну, или когда ему надо, заказывает у него съёмку за бешеные деньги. День рождения, юбилей мамы, ещё что-то. Он говорил, что может хоть на стену пленку крутить, она всё равно заплатит. Я спросил, что за клиентка такая щедрая. Он засмеялся и сказал: «Старая подруга. Должница». Больше ничего не сказал, я и не спрашивал.

Я сидела за столом и держала трубку обеими руками.

— Вов, — сказала я. — А как он выглядит? Ламов?

— Ну… обычно. Лет тридцать пять. Тёмный, коротко стрижется. Нос с горбинкой, такой, кавказский немного, хотя он русский вроде. А что?

— Ничего. Спасибо, Вов.

— Слушай, Кать, если тебе нужен видеограф на эту свадьбу нормальный, а не за триста пятьдесят, то я двадцать первого свободен. Сделаю за сто двадцать, по старой дружбе.

— Спасибо. Я подумаю.

Я положила трубку.

Нос с горбинкой. Тёмный. Коротко стриженный. Тридцать пять лет, семь лет назад было двадцать восемь. Мужчина в серой рубашке на фотографии из «Ласточки» был тёмный, коротко стриженный, с носом с горбинкой.

Это не доказательство. В Нижнем таких сорок тысяч.

Но «старая подруга». «Должница». «Пенсионный фонд». Клиентка, которая платит за его средние фильмы втрое больше, чем они стоят, и платит каждый раз, когда ему надо.

Алина училась в Политехе на экономическом. Денис Ламов, по словам Алины, учился с ней в институте. Алина торговалась со мной за каждую розу и не торговалась с Ламовым ни на рубль.

Зоя Петровна смотрела на меня через стол.

— Ну? — сказала она.

— Видеограф, — сказала я. — Алинин. За триста пятьдесят тысяч. Тот, которого она мне сама привела. Тёмный, с горбинкой. Вовка говорит, у него есть клиентка, которая ему платит, сколько он скажет. Старая подруга. Должница.

Зоя Петровна медленно сняла очки.

— Ох ты ж, — сказала она. — Так она его что, на свадьбу к себе позвала? Этого? Того самого?

— Если это он.

— Если это он, то она его не звала. Он сам пришёл. За деньгами. — Зоя Петровна покачала головой. — Это как с поставщиком, который тебе однажды гнилое мясо подсунул, а ты на этом мясе банкет провела и все отравились. Ты его потом всю жизнь кормишь, чтобы он не рассказал, где ты мясо брала.

Я сидела и смотрела на смету. Триста пятьдесят тысяч. Гвоздь из доски.

Мне надо было увидеть его лицо. Не на сайте, где у него не было ни одной своей фотографии, только логотип с кинокамерой. Живьём. Рядом. Чтобы сравнить с кадром из «Ласточки».

— Зоя Петровна, — сказала я. — Мы делаем в субботу общую встречу подрядчиков в «Откосе»? Как обычно, за неделю до свадьбы?

— Хотели в понедельник, шестнадцатого.

— Давайте в субботу. Четырнадцатого. В «Откосе», в Белом зале, в одиннадцать. Все подрядчики, со схемами, с таймингом. Флористы, музыканты, ведущий, фотограф, кондитер, Лариса. И видеограф. Обязательно видеограф. Напишите ему, что без него не начнём.

— А невеста?

— Невеста там не нужна. Подрядчики сами. Это рабочая встреча.

Зоя Петровна кивнула и начала писать в своём блокноте. Потом подняла голову.

— А Макс? — спросила она. — Ему скажешь?

Я подумала о Максе. О том, как он сидел на террасе в Городце, наклонившись вперёд, упёршись локтями в колени. О том, как он сказал: «Я устал». О том, как на рассвете он сказал в потолок: «Ты правда ничего не помнишь?» Сказал и больше не спросил, потому что он спрашивает один раз.

— Нет, — сказала я. — Ему я ничего говорить не буду. Я ему всё сказала. Он мне не поверил.

— Гордая, — сказала Зоя Петровна.

— Да.

— Это плохо.

— Я знаю.

Она хмыкнула и снова уткнулась в блокнот.

Я подумала, что могла бы сделать тест ДНК. Это было просто, я видела рекламу в интернете, клиники, которые делают это за пять дней, анонимно, по палочке из щеки. Мишина палочка у меня есть. Нужна Максова. Я могла бы её добыть. Чашку, из которой он пил на какой-нибудь встрече, вилку, окурок. Я могла бы сдать тест, получить бумажку с цифрами и положить её Максу на стол. Вот, смотри. Девяносто девять и девять. Твой.

Я об этом думала всю ночь в Городце, пока лежала и смотрела в розовый квадрат на потолке. И решила, что не буду.

Не потому, что это трудно. А потому, что это значило бы просить. Доказывать человеку, который шесть лет считал моего сына чужим, что он его. Бегать за ним с бумажкой, как его отец бегал за его матерью, держась за подол пальто. Он меня спросил один раз, тогда, на кухне, под котятами. Я соврала, это правда. Но и он мне не дал второго шанса. Он ушёл. Он заблокировал меня. Он ответил на моё письмо «не пиши больше». Он шесть лет жил, считая, что я родила от кого-то в гостинице, и ни разу, ни одного раза не позвонил и не спросил: Кать, а это правда?

Если он захочет знать, пусть сам узнаёт. Я просить не буду.

Я знала, что это глупо. Что это гордыня. Мама называла это «достоинством», когда сама так делала, двадцать лет не прося у отца ни алиментов, ни помощи, ни звонка дочери на день рождения. «Мы не побираемся, Катя», говорила она. «Мы сами». И мы были сами, и жили на её зарплату медсестры, и я носила вещи из секонда, а отец присылал мне платья из Москвы, которые она молча вешала в шкаф и не давала мне надевать, пока я не выросла и не начала надевать их сама, назло. Голубое на выпускной в девятом классе было одно из них.

Я была дочерью своей матери. Я не умела просить. Я умела только делать сама.

Вечером Алина прислала правки по меню. Убрать тартар из судака, потому что у Максова дяди Толи аллергия на речную рыбу, о которой она только что узнала. Добавить карпаччо из говядины. Поменять морс брусничный на клюквенный. И в конце, отдельной строкой: «Кать, а встречу подрядчиков в субботу ты зачем назначила? Мне Лариса сказала. Я думала, в понедельник. Мне приходить?»

Лариса. Конечно. Лариса знала всё, что происходило в «Откосе», и рассказывала всем, кто спрашивал.

Я написала: «Перенесли, потому что у музыкантов в понедельник концерт. Приходить не обязательно, это рабочая, технические вопросы. Всё расскажу после».

Она ответила через минуту: «Ок. Денису напиши, что будет, он не в курсе».

Я написала: «Уже написали».

Она прислала смайлик, сердечко. Потом, через пять минут, ещё одно сообщение:

«Кать, ты извини, что я тебя про гостиницу спрашивала утром. Я просто дура ревнивая, перед свадьбой нервы ни к чёрту. Ты же понимаешь. Мне так стыдно. Не говори Максу, ладно?»

«Не скажу», ответила я.