Вера Павловна попросила всех сесть. Встала сама, опираясь на трость, у своего стола, и Макс встал рядом, подставив ей руку, но она отвела его руку и стояла сама. Зал затих.

— Дорогие мои, — сказала Вера Павловна. Голос у неё был негромкий, немного невнятный, но в тишине его было слышно в каждом углу. — Я вас позвала на свадьбу. Свадьбы не будет. Так вышло. Почему, я вам не скажу. Не потому, что стыдно. А потому, что это не моё. Это Максимово. Захочет, расскажет. А не захочет, значит, так надо.

Тишина. Только ветер в шторах и где-то на террасе курлыканье голубей в клетке.

— Но я вас всё равно позвала, — продолжала Вера Павловна. — Потому что я вас тридцать лет вместе не видела. Последний раз на похоронах папы. Люба с Колей тридцать лет не разговаривают из-за дачи, которую продали в девяносто восьмом. Толя со Светой ругаются с Ниной из-за шляпки. Таня с Галей в Арзамасе сидят и на нас всех обижаются, что мы не приезжаем. А я лежала в декабре в больнице и думала: а если я умру, кто вас соберёт? Никто. Так и будете по углам сидеть до самой смерти. — Она помолчала. — Вот я вас и собрала. Пока жива. Ешьте, пейте. Торт есть. Голуби есть. Пряники с вашими именами. Всё есть, кроме жениха и невесты. Но я вам скажу: жених и невеста это ерунда. Это на один день. А семья это насовсем. Вот за семью и выпьем.

Она подняла бокал. С морсом, клюквенным, потому что ей нельзя было ничего другого. Все встали и подняли бокалы. И выпили. Никто не крикнул «горько».

Тётя Люба плакала. Дядя Коля сидел рядом с ней, красный, глядя в тарелку. Потом, когда все сели, он медленно, не поднимая глаз, взял свой пряник, с надписью «Николай», разломил его пополам и половину положил на тарелку тёте Любе. Тётя Люба посмотрела на пряник. Потом на него. Потом взяла свой, «Любовь», разломила и положила половину ему.

Я видела это со своего места, слева от Миши, через стол. Вера Павловна тоже видела. Она ничего не сказала. Только уголок рта у неё поднялся вверх. Правый, тот, который обычно опускался.

Артём Соколов всё-таки рассказал анекдоты. Не про тёщ. Про родственников. Он встал без приглашения, с микрофоном, который ему дала Лариса, и сказал, что он ведущий, которого наняли на свадьбу, а свадьбы нет, и что за двенадцать лет у него такое в третий раз, и что первые два раза это были лучшие праздники в его жизни, потому что никто не напрягался. И рассказал про дядю, который приехал на свадьбу к племяннику не в тот день, на неделю раньше, и гулял неделю с другой семьёй, которая женила другого племянника, и никто не заметил. Все смеялись. Дядя Толя смеялся так, что у него слезы текли, и Светлана в шляпке с вуалью смеялась тоже и хлопала его по спине.

Миша сидел между мной и Верой Павловной и ел торт. Вишнёвый. Вторую порцию. Вера Павловна отрезала ему сама.

— Вкусно? — спросила она.

— Вкусно. Только вишня кислая.

— С характером, — сказала Вера Павловна.

— С характером, — согласился Миша.

Макс сидел напротив нас, через стол, рядом с Глебом. Он почти ничего не ел. Он смотрел на Мишу. А иногда, когда думал, что я не вижу, на меня.

В четыре Геннадий Палыч сказал, что голубей пора выпускать, иначе они перегреются в клетке. Все вышли на террасу. Клетка стояла у перил, там, где должна была стоять арка, большая, деревянная, с сеткой, и в ней двенадцать белых голубей с белыми атласными ленточками на лапках. Они ворковали, толкались, хлопали крыльями.

— Кто выпускать будет? — спросил Геннадий Палыч. — Обычно жених с невестой.

— Мишенька, — сказала Вера Павловна. — Мишенька выпустит. Иди сюда, Мишенька.

Миша подошёл к клетке. Геннадий Палыч показал ему, как открывается дверца, на защёлке. Миша взялся за защёлку обеими руками и посмотрел на Веру Павловну. Вера Павловна кивнула. Он посмотрел на меня. Я кивнула. Он посмотрел на Макса, который стоял чуть в стороне, у колонны.

Макс кивнул.

Миша открыл дверцу.

Голуби сначала не поняли. Сидели, крутили головами. Потом один, самый смелый, шагнул к дверце, выглянул, расправил крылья и взлетел. И за ним сразу все, разом, белым облаком, с хлопаньем, с шумом, как будто кто-то тряхнул над террасой белую скатерть. Они поднялись над перилами, над террасой, над Волгой, сделали круг над Белым залом, сверкая на солнце белыми ленточками, и полетели через реку. На Бор. Домой.

Все стояли и смотрели, задрав головы. Миша стоял у пустой клетки и смотрел, открыв рот. Тётя Таня плакала. Дядя Толя сказал: «Ох ты ж, красота». Геннадий Палыч сказал: «Ну вот. К вечеру дома будут».

Вовка Гурьев снимал. Он лежал на полу террасы, на спине, с камерой, снизу вверх, чтобы снять голубей на фоне неба. Потом встал, отряхнулся и сказал мне тихо: «Кать. Это лучший кадр за двенадцать лет. Я тебе клянусь».

Музыканты вышли на террасу в пять. Скрипачка Вика, альт, виолончель, вторая скрипка. Они сели на стулья у перил, там, где должны были сидеть молодые во время церемонии, и Вика посмотрела на меня и спросила одними губами: «Играть?»

Я посмотрела на Веру Павловну. Вера Павловна сидела в плетёном кресле, которое Лариса специально вынесла для неё на террасу, и смотрела на Волгу.

— Вера Павловна, — сказала я. — Они спрашивают, играть ли вальс. Тот. Доги. Его… Алина выбирала. Для первого танца.

Вера Павловна повернулась ко мне.

— Алина выбирала? — спросила она.

— Да.

— А она знала, что под него мои родители танцевали? На серебряной свадьбе?

— Знала, — сказала я. — Я ей тогда сказала. Семь лет назад. Я его выбрала тогда. Для нас с Максом. Тайно. А она знала.

Вера Павловна долго смотрела на меня. Потом сказала:

— Пусть играют.

Я кивнула Вике. Вика подняла смычок.

Первые такты вальса поплыли над террасой, над Волгой, тихие, медленные, чуть грустные, как в фильме, где всё кончилось не так, как хотелось. Родня на террасе притихла. Кто-то сел. Кто-то перестал жевать.

Вера Павловна встала из кресла. Опираясь на трость. Посмотрела на Макса, стоявшего у колонны.

— Максимушка, — сказала она. — Пригласи старуху.

Макс подошёл к ней. Взял у неё трость, отдал Глебу. Положил одну руку ей на талию, другую взял в свою. Её правую, больную, которую она три года учила держать ложку. И они пошли. Медленно. Очень медленно. Не вальс, а так, покачивание, шаг вправо, шаг влево, на одном месте, у перил, где должна была стоять арка. Вера Павловна держалась за его плечо левой рукой, крепко, а правая лежала в его ладони, и он держал её так осторожно, будто держал птицу.

Я стояла у дверей в зал и смотрела на них.

На первой минуте я держалась. Я смотрела на Волгу, на мост, на луга за рекой, на трубы вдалеке. Я думала о рассадке, о Ларисе, о том, что надо проверить, хватит ли кофе на сорок человек.

На второй минуте я заплакала.

Я всегда плачу на второй минуте первого танца. Даже на чужих.

Миша стоял рядом со мной, держась за мою руку, и смотрел на Веру Павловну и Макса. Потом дёрнул меня за руку.

— Мам. Ты плачешь?

— Плачу, зайчик.

— Почему?

— Потому что красиво.

Он подумал.

— Мам. Можно я потом тоже с ней потанцую? С Верой Павловной?

— Спроси её.

Вальс кончился. Вера Павловна и Макс остановились у перил. Родня захлопала, тихо, неуверенно, а потом громче. Тётя Таня крикнула: «Браво, Вера!» Макс отвёл маму к креслу, усадил, отдал трость. Вера Павловна сидела, тяжело дыша, раскрасневшаяся, и улыбалась, и правый уголок рта у неё был поднят. Обоими уголками она улыбалась, впервые за всё время, что я её видела после больницы.

Миша отпустил мою руку и подошёл к ней.

— Вера Павловна, — сказал он серьёзно. — А можно с вами потанцевать? Я не умею. Но я научусь.

Вера Павловна посмотрела на него. Потом на Вику со смычком. Вика без слов подняла смычок и заиграла снова. С начала.

Вера Павловна не встала. Она взяла Мишу за обе руки, сидя в кресле, и они покачивались под вальс, она в кресле, он перед ней, держась за её руки, шаг вправо, шаг влево, на одном месте. Миша смотрел себе на ноги, на синие сандалии с медведями, чтобы не наступить ей на ноги. Вера Павловна смотрела на него.