Он усмехается, и на этот раз усмешка у него настоящая.

— Сначала отклик, — говорит он. — Для этого мне нужна твоя кожа.

Он говорит и смотрит на мой рот.

Он хочет проверить мой отклик. Я проверю его.

— Проверяй, — говорю я.

Встаю и отступаю к стене у окна, к старой карте. Лопатки касаются камня. Место я выбираю сама.

Он пересекает покои за один удар сердца.

Холодные пальцы обхватывают оба моих запястья и поднимают их над головой, и держит он их одной рукой. Осколок под левой манжетой вжимается мне в кожу. Я вздрагиваю, и эту дрожь он принимает на свой счёт.

Его бедро прижимает моё к стене. Потом он придвигается весь, бёдра к бёдрам, и сквозь его одежду и моё платье я чувствую, как сильно ему нужна эта проверка. Он весь холодный, и горячо в нём одно это место.

Вблизи его запах другой. Весь день я вдыхала его с подушки и из собственных волос, а сейчас он идёт от его шеи, из-под ворота: ночной воздух, мокрая хвоя, холодная сталь. Внизу живота у меня тяжелеет.

Он наклоняется к моей шее и долго втягивает воздух. Из его груди поднимается низкий звук, и я чувствую этот звук там, где мы прижаты друг к другу.

— Молоко, — говорит он глухо, в мою кожу. — Мёд. Земля после дождя.

Каждое слово у него звучит обвинением.

Серебро на рукавах уходит в графит, от запястий к локтям.

Он поднимает глаза к моим запястьям в своей руке и смотрит, как темнеет ткань. Уголок его рта ползёт вверх.

— Вот теперь, — говорит он, — они говорят правду.

Последнее слово в этой комнате будет за мной.

Я подаюсь к нему так близко, что чувствую его дыхание на губах.

— Ты держишь меня, потому что боишься отпустить, — говорю я. — И дело совсем не в проверке.

Его пальцы сжимаются. Больно. Но большой палец тут же касается пульса на моём правом запястье — осторожно, почти бережно.

Впервые он не смотрит на рукава. Он смотрит мне в глаза.

Его губы приоткрываются, и низкий звук в его груди становится рычанием.

Тьма срывается с него сама.

Глава 8

Она поднимается от его сапог, из складок чёрного камзола, стекает с его плеч и тянется ко мне десятком лент.

И из угла встаёт тень.

В один миг она пересекает покои, взбирается по стене рядом со мной и встаёт между его тьмой и моим телом. Она чернее прочих, края у неё дрожат.

Ленты замирают.

Часть из них продолжает тянуться ко мне, к шее, к рукам. Другая часть отстраняется от хозяина, скользит к тени и встаёт рядом с ней. За ней ещё несколько. Они смыкаются у моего бока в одну черноту и поворачиваются к нему.

Одна тьма. Его тьма. Она разделилась у меня на глазах надвое, и одна половина стоит против него.

Дэвиан это видит. Его взгляд перебегает с одной половины на другую, и я вижу, как он сравнивает, сколько теней при нём, а сколько при мне.

Он медлит.

Потом отпускает моё левое запястье, а правое подносит к губам. На кольцевом следе задерживаются его клыки; кожу обжигают две неглубокие царапины.

Левая рука свободна. Осколок под манжетой всё ещё при мне. Я касаюсь плеча Дэвиана и случайно задеваю кожу под воротом.

Там, от ключицы вниз, идёт выпуклый рубец. Он резко замирает, а я понимаю: нашла то, о чём нельзя спрашивать при посторонних.

Свет бьёт из нижнего ящика.

Он пробивается золотом в щель над замком и заливает пол у стола. Искры выходят сквозь дерево. Их семь, и вылетают они разом. Идут через покои мимо развёрнутой на столе карты. К нему.

Дэвиан отрывается от моего запястья.

Он отступает на шаг, и мои руки падают вдоль тела. Искры садятся ему на ладонь, на пальцы, одна ложится на губы, туда, где секунду назад была моя кожа. Он слушает их. С его лица уходит жар. Зрачки сужаются, в глазах проступает белок, скулы твердеют. Мгновение — и передо мной снова Мастер Теней из тронного зала.

Он поворачивается к стене и поднимает руку. Искры слетают с его пальцев к старой карте, и одна проходит у самой моей щеки, обдав меня травой после грозы.

Про меня он забыл. Я стою в шаге от карты и смотрю.

Искры садятся за южным обрывом, рядом со словом с двумя петлями. Садятся кольцом, каждая на равном расстоянии от соседки. Середина кольца пустая: чистая бумага.

Одна секунда. Две. Он смотрит на кольцо. Я смотрю на кольцо и запоминаю каждую точку.

Потом он сжимает кулак, и искры гаснут. Дэвиан проводит ладонью над ящиком, свет в щели гаснет, замок проворачивается сам. Он снимает старую карту со стены у моего плеча одним движением, сворачивает её и идёт к двери.

Молча. Мимо меня. Мимо своих теней, разделённых надвое.

Дверь закрывается.

Тени, что встали за меня, стекают к порогу и ложатся там.

Я стою у стены. Руки гудят, правое запястье мокрое от его рта, и на вене белеют две вмятины от клыков. Тело горит, и горит впустую. Рукава графитовые до самых локтей.

Он ушёл. Посреди этого. С картой под мышкой и с моим пульсом на губах.

Я злюсь так, что у меня трясутся пальцы.

Потом я считаю. На четыре счёта — вдох. На четыре — выдох. Язык к нёбу. Взгляд в одну точку, а точка ушла вместе с ним: на стене пустое место между картой перевалов и окном.

Графит стекает с рукавов. Кольцо из семи искр стоит у меня перед глазами, и середина у него пустая.

Моя тень отделяется от стены и ложится мне на запястье, прямо поверх следов от его клыков.

— Теперь мы оба знаем, — говорю я пустой комнате.

Ткань на запястьях остаётся серебряной.

Дэвиан

Свет из ящика заставил меня оторваться от неё. В следующий раз пусть горит хоть весь ящик.

Её пульс ещё бился у меня на губах. Молоко, мёд, земля после дождя, а под ними железо, которое я вдохнул сквозь кожу её запястья. Этот вкус держался у меня во рту всю дорогу по галерее, и я глотал его на ходу.

Мои тени шли за мной. Половина. Вторая осталась у неё и легла на порог. Уходя, я видел, как они встали между мной и её дверью.

Искры принесли слово Кайрена. Король поднял старые легенды. Он требовал к себе все старые карты, какие хранит Двор, и ту, что я взял из хранилища прошлой ночью, требовал до рассвета.

Донесения моих людей третью неделю сходились к южному обрыву, туда, где кончается моя карта, и мне понадобилась старая, пошире. Четыре раза я вешал её на стену и смотрел туда, куда сходились донесения. Там была чистая бумага. И четыре раза карта висела криво: в пяти шагах от меня спала смертная, и я слушал, как она дышит.

В последний раз король спрашивал эти карты триста лет назад. Я помнил, зачем он спрашивал тогда. Кайрен готовился к тому, что не хотел назвать вслух.

Девяносто одну женщину я привёл в этот Двор. О каждой мне потом говорили одно: «Её вернули туда, откуда она пришла». Лгать фэйри запрещает кровь, и я решил, что женщин действительно отправляли домой. Три века я учу своих людей слышать, как фэйри выбирают слова. Эти слова я принял на веру девяносто один раз.

Сегодня смертная спросила, куда её денут после, и у Мастера Теней нашлось для неё одно молчание.

Такие приказы короля кончаются дорогой туда, куда ведут старые карты. Я поймал себя на том, что рад этому. Рад предлогу увезти её отсюда, от Вариуса и от Чаши.

Мысль была мне противна.

Остаток ночи я провёл в хранилище и собрал всё, что требовал король. В его дверь я постучал за час до рассвета. Сверху в охапке лежала та самая карта, и на её краю темнели мои пальцы.

Глава 9

Ева

Утром меня ведут туда, где девять фэйри решают, кому я достанусь.

Новость приносит Дэвиан, на рассвете. Всю ночь я сижу на подоконнике в его покоях, завернувшись в его одеяло, и смотрю, как во дворе один за другим гаснут факелы. Когда темнеет почти весь двор, открывается дверь.

Он входит с пустыми руками: карта осталась у короля. Снег тает у него на плечах и в волосах. Половина теней тут же соскальзывает с его сапог и ползёт по полу ко мне, вторая жмётся к хозяину. Со вчерашней ночи они так и ходят врозь — его тени, половина из которых теперь моя.