Так произошло только потому, что они застали меня врасплох. Но больше у них ничего не выйдет.

Подтягиваю колени к груди и изучаю тварь, застывшую у самого края одеяла. Она не шевелится, терпеливо ожидая. Я решаю проверить, чего именно.

— Назад, — произношу я тихо.

Тень послушно перетекает на ладонь. Я наблюдаю.

— Ко мне.

Она возвращается к ступне и замирает.

— Стой.

Стоит.

Она меня слушается.

Ладно. Теперь разберёмся, что у меня есть.

У меня есть комната одиннадцать шагов на семь. Окно, под которым сорок метров камня. Дверь с замком снаружи. Служанка, которая говорит о воде и о платье, и замолкает на всём остальном. И тень, которая идёт ко мне на голос.

Я понятия не имею, где оказалась и как вернуться домой.

Но ещё у меня есть я. И терпения мне не занимать. Я обязательно всё узнаю.

Тень поднимается по краю простыни и трогает мою щиколотку.

Тепло ползёт вверх по ноге. Я закрываю глаза на секунду и позволяю ему разойтись, и это ошибка, потому что мне сразу хочется, чтобы прикосновение повторилось. Тень читает меня. Она возвращается и повторяет медленнее.

Руки становятся холодными. Ступня, которую тень трогала первой, тоже холодная, будто я держала её в снегу. Я подношу ладонь к синему свету жил под потолком — ногти с сиреневым отливом.

А вот тень на моём запястье, напротив, теплеет.

— Ах ты, — выдыхаю я. — Ты меня ешь, что ли?

Тень замирает.

— Прочь, — говорю я.

Тень медлит.

— Прочь.

Она отпускает запястье, сползает на простыню и останавливается на расстоянии. Собирается в плотный сгусток и лежит там — маленькая, тихая, — и от неё ко мне идёт назад тонкая струйка тепла, и пальцы у меня опять начинают гнуться.

Я растираю ладони и смотрю на неё.

— Так, — говорю я. — Значит, договоримся.

Тень подаётся ближе.

— Я даю тебе тепло. Ты за это делаешь, что скажу.

Я пока не знаю, что мне может понадобиться от этой тени, но иметь послушного исполнителя не помешает.

Она ложится мне на колени и разворачивается кольцом, вбирая жар от кожи. Осторожно — берёт по чуть-чуть.

Умная тварь.

Я ложусь. Она перебирается на моё запястье и устраивается там плотным витком, тёплая ровно настолько, чтобы меня клонило в сон, и холодная настолько, чтобы я помнила цену.

Засыпаю я с ней на руке.

Последняя мысль: утром проверю, слушается ли она при свете.

Если, конечно, проснусь здесь.

Дэвиан

Первую трещину лёд на моём окне даёт в полночь.

Я стою у стекла в трёхстах шагах от Северной башни и держу ладонь на морозном камне. И чувствую под этой ладонью пульс. Он частит. Сбивается. Выравнивается снова — там, у неё, а отдаётся здесь, у меня, будто я держу её запястье, хотя в руке у меня пусто.

Моя тень при ней. Она пьёт её тепло и отдаёт мне.

Я чувствую, как моя тень берёт тепло у её запястья и как внезапно меняется её пульс. Ощущаю линию на бедре. Знаю миг, когда смертная вздрагивает, и миг, когда сжимает простыню. Тепло идёт ко мне тонкой нитью через камень, и я стою и глотаю его, как изголодавшийся нищий.

— Вернись, — говорю я.

Тень остаётся при ней.

Я никогда не повторяю приказ. За триста лет мои тени слушались с первого слова, потому что я — их слово.

— Вернись!

Нить тепла дрожит. Смертная гонит тварь прочь и тварь её слушает.

Третий раз я произношу приказ вслух. Меня слышит караул на нижней галерее.

Но тень остаётся при ней.

Я стою до серого часа и держу руку на льду, который тает под ладонью и застывает снова.

К рассвету я знаю три вещи.

Первое: она идеально подходит. Именно её я искал сотни лет.

Второе: моя тень сменила хозяина.

И третье: эта женщина забрала у меня что-то ещё, а что — я выясню, даже если для этого придётся разобрать её на удары пульса.

Ева

Утром меня будит свет. Синие жилы под потолком медленно гаснут, уступая месту дневному — белому, холодному, по-зимнему резкому. Я сажусь и первым делом смотрю на руку. Тени больше нет.

Но на запястье, там, где всю ночь покоилась тьма, остался след. Тонкая полоса, на тон темнее кожи, легла ровным кольцом — словно я носила браслет и только что его сняла. Я провожу по нему пальцем. След не стирается.

Тяжёлая дверь бесшумно отворяется. Я успеваю соскользнуть с кровати и прижаться спиной к холодной стене. Входит он.

При свете дня он кажется ещё выше и мрачнее, чем в моих воспоминаниях. Волосы туго забраны назад, а глаза целиком тёмные, без единого просвета. Он делает два шага в комнату и замирает. Его взгляд падает на моё запястье. Он видит след.

В одно мгновение он пересекает комнату и перехватывает мою руку. Пальцы обжигающе холодные. Он поворачивает моё запястье к свету, изучая ровное кольцо, и проводит по нему большим пальцем. Затем поднимает на меня глаза.

— Мне больно, — выдыхаю я.

Он тут же разжимает пальцы.

— Одевайся, — бросает он, отступая на шаг. — Тебя ждут внизу.

— Кто?

— Те, кому решать, чего ты стоишь. — Он разворачивается к двери. — И вот тебе совет, смертная: думай больше, говори меньше.

Едва он выходит, на пороге возникает Розалин. В её руках новое платье. Она усаживает меня и заплетает волосы.

Меня выводят из комнаты, ведут по узкой винтовой лестнице вниз, мимо молчаливой стражи в сером.

Мы останавливаемся перед огромными дверями, вырезанными из цельного куска чёрного камня. Он уже ждёт нас. Кладёт ладонь на тяжёлую створку и, прежде чем толкнуть её, оборачивается ко мне.

Глава 4

За дверями — зал.

Он круглый и огромный, стены уходят вверх чёрным камнем, а под потолком горят синие жилы — те же, что у меня в комнате, только здесь их сотни, и от них по полу лежит холодный свет. Посреди зала возвышение из льда. За ним полукругом сидят остроухие существа. Вроде и люди, а вроде и нет.

Их девять.

Первым делом смотрю, кто где. Старик по центру — главный, это видно по тому, как остальные на него смотрят. Волосы у него белые, лицо сухое, пальцы в перстнях. Слева от него двое молодых, справа — женщина с косой, уложенной короной. У дальнего края стоит один помоложе прочих, привалился к колонне, руки скрестил, и смотрит на меня с любопытством, которое даже прятать не собирается. Он мне подмигивает.

Я отвожу взгляд.

Незнакомец, что принёс меня сюда, или Мастер, как назвала его Розалин, входит следом за мной и встаёт у стены.

— Подведите, — говорит белый старик.

Стражи подводят меня к самому возвышению. Я задираю подбородок, потому что смотреть снизу вверх и так придётся, и лучше делать это зло.

Старик разглядывает меня долго. Потом говорит:

— Значит, последняя. Девяносто вторая. — Голос у него сухой. — Температура?

— Высокая, — отвечает от стены Мастер. — Выше всех прежних.

— Метки?

— Чистая. Кожа, кровь, ключицы — знаков рода нет.

Старик кивает. Женщина с косой подаётся вперёд и разглядывает мою шею, руки, платье.

— Слишком дерзко держится, — роняет она. — Прежние были смирными.

— Прежние вам не подошли, — говорю я.

В зале делается тихо.

Старик медленно переводит на меня взгляд и смотрит так, будто заговорил стул.

— Она разговаривает, — произносит он.

— Она стоит прямо перед вами, — отвечаю я, — и всё слышит. Можете обращаться ко мне. Меня зовут Ева.

Вот теперь тихо по-настоящему. Женщина с косой поджимает губы. Один из молодых привстаёт. А тот, у колонны, коротко смеётся и тут же зажимает рот ладонью.

И вот тогда я чувствую холод на груди.

Опускаю глаза. Ткань платья на вороте и на рукавах потемнела до графита — в тех местах, где лучше всего чувствуется моё учащённое сердцебиение. Весь зал видит моё возбуждённое состояние. Они читают меня по платью.

Я вскидываю голову и стараюсь выровнять дыхание и отвлечься. Пятна медленно светлеют.

Старик замечает. Замечает и то, как я их гашу.