— Подземье смотрит, — говорит он. — Пусть смотрит.

Он тянет меня за руку, и я падаю на него сверху, вместе с простынёй.

Волосы лезут ему в лицо. Я нашариваю на полу сумку, достаю гребень Морвен и закалываю волосы на затылке. Серебряные зубцы холодят кожу.

Теперь руки у меня свободны.

Утро внизу тихое. В саду за окном белеют грибы, в коридоре шаркает гхола. Я сижу на Дэвиане верхом, и при свете рун его шрамы видны все до одного.

Тонкая белая черта под рёбрами слева. Я наклоняюсь и целую её.

— Нож, — говорит он. — Летний Двор, двести лет назад.

Я целую круглую впадину на плече.

— Стрела. Светлые.

Губы находят ожог звёздочкой на предплечье, потом сбитые костяшки правой руки, где корка ещё свежая, от скалы у источника, потом полумесяц под большим пальцем.

— Этот я оставил, — говорит он раньше меня.

Потом я целую ожоги на ладони, один за другим, и на последнем пальцы у него сжимаются.

Потом я возвращаюсь к груди.

Рубец идёт от ключицы вниз, через сердце, к рёбрам. Он белый, края у него ровные, и тени у его кожи лежат здесь гуще.

— Ты сказал «потом», — говорю я.

— Сказал.

— Время пришло.

Он смотрит на меня снизу. Кадык у него дёргается.

— Целуй.

Я целую рубец в самом начале, под ключицей. Там лёд. Губы у меня немеют.

Потом целую ниже, над сердцем, и там тоже холод. Дэвиан лежит неподвижно, только дышит он всё реже. Тени ползут у меня по спине вверх, к лопаткам, и ложатся на кожу. Они дрожат. Значит, дрожит и он.

Я спускаюсь ещё ниже.

Под губами теплеет.

Сначала тепло собирается в одну точку, потом растекается полосой. Оно идёт по рубцу вверх и вниз, от рёбер к ключице, и останавливается у самого начала. Там, под ключицей, холод остаётся.

Глаза Дэвиана смотрят мимо меня, в свод. Губы шевелятся. Он произносит слова на языке, которого я не знаю. Они певучие, на концах у них мягкий щелчок. Потом он тянет первую ноту мотива, и голос у него срывается.

— Кто-то поёт, — шепчет он. — Там темно и тепло. — Пальцы у него впиваются мне в бёдра. — И чьи-то руки.

— Чьи?

Он моргает. Взгляд возвращается ко мне.

— Ушло.

Он кладёт ладонь на рубец, туда, где я целовала. Ведёт пальцами вверх, до холодной точки под ключицей, и останавливается там.

— Триста лет он холодный, — говорит он. — Сегодня он тёплый.

— Весь, кроме начала.

— Кроме начала, — соглашается он и накрывает начало рубца ладонью.

Я ложусь ему на грудь, щекой на тёплую полосу. Под ней часто стучит его сердце.

— Откуда он?

Дэвиан долго молчит. Тени у меня на щиколотках ворочаются.

— Триста лет назад я очнулся в лечебнице Тёмного Двора, — говорит он. — С этим рубцом, с тенями и с титулом. Мне сказали, что я подкидыш войны.

— А до лечебницы?

— Лёд. Всё, что было раньше, замёрзло. Я помню потолок лечебницы, горечь трав на языке и имя, которое мне там дали.

Я поднимаю голову.

— Имя тебе дали?

— Дали.

— А настоящее?

— Подо льдом.

Я рисую пальцем на его груди букву «Д». Он ловит мой палец и держит.

— Мне нравится то, которое у тебя есть, — говорю я. — Я его вчера кричала. Стены запомнили.

Уголок рта у него ползёт вверх и сразу опускается.

Три века Мастер Теней, глава шпионов, живёт при чужом дворе под чужим именем. Он говорит об этом ровно, и пальцы на рубце у него белые.

— А колыбельная?

— Сегодня я слышу её впервые.

Я снова кладу щёку ему на грудь и вожу пальцем по тёплому рубцу, вверх до холодной точки и вниз до рёбер.

— Летом я жила у бабушки на даче, — говорю я. — Он фыркает мне в макушку. — Она рассказывала мне сказки каждый вечер. Про грибной круг, в который вставать нельзя, а то заберут. Про Синюю Бороду, которого жена сталкивает с лестницы. Бабушка звала меня Авелин. Говорила, это моё настоящее имя, а Ева — для паспорта. Я злилась и требовала звать меня нормально. А она звала по-своему.

Тени у меня на щиколотках сжимаются. Я решаю, что ему холодно, и натягиваю на нас простыню повыше.

— Она пекла пирожки с капустой, — продолжаю я. — И пела мне одну песню. Каждый вечер одну и ту же. Я до сих пор засыпаю под неё у себя в голове.

Дэвиан молчит. Ладонь у него лежит у меня на затылке, рядом с гребнем, и пальцы гладят волосы.

В дверь стучат.

— Мастер теней! — Голос Морриса. — Выходи. Дом спрашивает, сколько ночей вы у него проживёте, а торговаться с Домом я за тебя буду только за отдельную плату.

Дэвиан целует меня в висок, у самого гребня, встаёт и быстро одевается. Свёрток чёрного шёлка ложится к нему в сумку. У двери он оборачивается и долго смотрит на меня. Я жду какой-нибудь колкости, но он уходит молча.

Я сажусь на кровати, вынимаю гребень и расчёсываю волосы. Пряди спутались за ночь, зубцы цепляют. Я напеваю под нос бабушкину колыбельную, без слов, в такт гребню.

Дверь открывается. Шайра входит с подносом, где лежат лепёшки и грибы и дымится чашка. На ней вуаль, глухой ворот и перчатки.

Она делает шаг к кровати.

И роняет чашку.

Чашка бьётся о чёрный пол, капли обжигают мне ступни. Шайра стоит над осколками. Поднос у неё в руках дрожит.

Я замолкаю.

— Ты знаешь эту песню? — спрашиваю я.

Шайра ставит поднос на сундук, опускается на колени и собирает черепки в ладонь. Пальцы в перчатке двигаются быстро. Она встаёт, выходит и закрывает за собой дверь.

В луже у кровати плавает черепок с фиолетовой руной.

Дэвиан

Чашка бьётся, когда я дохожу до лестницы.

Я оборачиваюсь. Шайра выходит из нашей спальни и закрывает дверь. В ладони у неё черепки. Она проходит мимо меня по коридору, голова опущена, пальцы свободной руки держатся за ворот.

Моррис ждёт внизу. Пусть ждёт.

Я стою на верхней ступени и трогаю рубец сквозь рубашку. Триста лет он холодный. Сегодня он тёплый от рёбер до ключицы, а под ключицей тепло упирается в клятву. Там холод. Его оставил рассветный Совет, и срок у него — Долгая ночь.

В голове у меня звучит мотив. Я слышу его до конца, а слова остаются подо льдом.

Она лежала у меня на груди и рассказывала про пирожки с капустой, про яблони и комаров. А между пирожками и Синей Бородой сказала: «Бабушка звала меня Авелин».

Истинное имя. Кто назовёт его трижды, получит над ней власть. Она назвала его один раз и улыбнулась мне.

Мои тени сжались у неё на щиколотках от этого слова. Она решила, что мне холодно.

В волосах у неё гребень Морвен. Серебро у виска ловит свет рун. Морвен добра к ней. Морвен сдерживает Вариуса и дарит ей серебро.

Женщина в короне из теней улыбалась нам обоим. Подземье смотрит на Еву, и Подземье смотрит на меня. Мои тени здесь слушают одну Бездну. К ней они идут сами.

Я спускаюсь на ступень и замираю.

Ева назвала мне своё истинное имя. Сказала между делом и даже не поняла, что сделала.

А я понял. И никому не позволю узнать это имя.

Глава 18

Ева

Он уходит на разведку на рассвете, а к полудню я узнаю, что он чувствует меня за милю.

Грибы в саду светлеют, и в обсидиановой стене проступают его отражения. Все они застёгивают перевязь с ножами. Я лежу на животе, подбородком на его подушке, и смотрю, как ножи один за другим исчезают в ремнях. Он оборачивается.

— Спи.

— Куда ты собрался?

— По рунам. — Он затягивает ремень на голени поверх бинта. — «К королеве ведёт тень». Мои тени здесь тянут вниз. Сегодня я посмотрю, куда именно.

— Один пойдёшь?

— Да.

— Напоминаю: «и тот, кого она поведёт». Вести тебя должна я. Так написано на стене, а спорить со стенами в Подземье себе дороже.

— Поэтому сегодня я только разведаю, — говорит он. — Войдём мы вместе.

Он садится на край кровати и наклоняется ко мне. Холодные пальцы убирают волосы у меня со лба. Он смотрит мне в лицо, и губы у него приоткрываются. Я жду, что он мне скажет. Он закрывает рот, медлит и говорит: