Он медлит. Под рёбрами тяжело стучит второе сердце.

«Я твой».

За стеной скрипит кровать: он поворачивается на бок, ближе к камню.

«Я твой, — говорит он ещё раз. — Спи».

Я сплю урывками. Каждый раз, когда я просыпаюсь, его ладонь лежит на своём месте, с той стороны камня, напротив моей.

Утром в дверь стучат.

На пороге стоит Лисаэль с веером. Я смотрю на её уши. Кончики спокойны.

— Светлый Принц прислал послов, — говорит она. — Они будут на балу. И просят танца с Кровью Первых.

— Каким образом они сюда добрались? — спрашиваю я. — Эллиан ведь до сих пор ищет дорогу в Подземье.

— Торговыми ходами, как и другие его люди, — отвечает Лисаэль. — Король разрешил посольству войти во дворец. До рассвета они пользуются правом гостя.

— Значит, врагов здесь принимают с почестями?

— Послов принимают, наземница. Воинов — нет.

Глава 21

Ева

От Чаши Праматери остался расколотый камень у подножия трона, и воздух над ним дрожит. Такую же дрожь я помню над нашей Чашей, на ледяном постаменте. Воздух дрожал в ту ночь, когда Вариус резал мне палец.

Камень серый, мне по пояс. Трещина делит его от макушки до основания, и половины чуть разошлись. Лежит он в круглой выемке из чёрного стекла, ниже пола. К ночи гхолы приглушают руны на своде, и фиолетовый свет падает на обсидиан пятнами.

Лисаэль стучит в мою дверь за час до полуночи. Я закалываю волосы гребнем Морвен на ходу. Дэвиан выходит из соседней комнаты одетым, с ножами на поясе. Он тоже лежал и смотрел в потолок.

Всю дорогу по пустым галереям Лисаэль молчит. У помоста она складывает веер.

— Король ждёт ответа до бала, — говорит она. — Посол Светлого Двора просит танца с Кровью Первых.

— Ответ — нет, — говорит Дэвиан.

— Ответ — да, — говорю я.

Он поворачивает голову. Глаза у него чёрные целиком, и в каждом горит фиолетовая точка от рун.

— Посол просит меня, — говорю я. — Значит, отвечаю я.

— Он просит руку, — говорит Дэвиан. — Я знаю, чего хочет его принц.

— Пусть хочет. Я разберусь с этим.

— Отказ гостю на балу — оскорбление, — говорит Лисаэль. — Оскорблённый гость вправе требовать ответа у хозяина дома.

— Пусть требует у меня, — говорит Дэвиан.

— Ты собираешься драться с послом на балу у дроу? — спрашиваю я.

— На балу у дроу кровь проливать запрещено, — говорит Лисаэль.

— Бал кончается на рассвете, — говорит Дэвиан.

Лисаэль касается губ кончиком веера. Я смотрю на её уши. Серебряные кольца висят ровно.

— Королю я передам «да», — говорит она. — А теперь посмотрите, за что вы просите союза.

Веер обводит камень.

— Когда Чаша Праматери раскололась, сила ушла из камня.

— Куда? — спрашиваю я.

— В королеву. Замок между мирами теперь — она.

Тени Дэвиана стекают с его сапог, ползут к выемке и замирают на краю чёрного стекла. Сам он стоит на месте.

— Какой замок? — спрашиваю я.

— Тот, что запер Врата, когда миры разделили. Замок стоит внизу, скважина — наверху. — Лисаэль переводит взгляд на Дэвиана. — То, что ваш Двор зовёт Чашей, — это Слеза Праматери, малый сосуд, скважина. Ваш Двор ставит её на лёд и кланяется ей.

— А в Зале Эха я видела корень в кольце льда, — вспоминаю я. — Это тоже часть замка?

— Не замка. Зимы. — Лисаэль проводит закрытым веером по краю расколотой Чаши. — Внизу, под дворцом, хранится Корень Зимы. Старая легенда говорит, что он может снять печать, наложенную на зимние роды. Только сам он не проснётся: ему нужен открытый Порог, воля Ключа и согласие той, кто держит замок.

— Значит, вы знаете, как вернуть Зиме детей?

— Я знаю, что рассказывают старые камни. Никто из живущих не видел пробуждения Корня. — Она убирает веер. — И пока Порог закрыт, проверять легенду бессмысленно.

— А ключ? — спрашиваю я.

— Кровь. — Лисаэль раскрывает веер и тут же закрывает. — Слеза отзывается на каждую кровь. Чужая оставляет царапину на замке, и королева чувствует каждую такую попытку. Но одна капля ещё не открывает дорогу. Она только позволяет замку узнать кровь.

Она касается веером ключицы.

— Холодом. Вот здесь.

Рука Дэвиана поднимается к вороту и замирает на полпути. Под рубашкой, в начале его рубца, сидит холод. Я знаю это место губами.

— Девяносто одна трещина, — говорю я. — В Зале Эха. Камень плакал каждую ночь с конца лета.

— Камень плакал за неё, — говорит Лисаэль.

— Что вы говорите над мёртвыми?

Она отвечает сразу, ровным голосом, заученным с детства:

— Все вышли из Чаши и все в неё вернутся.

Дэвиан переводит взгляд с Лисаэль на расколотый камень.

— Её вернули туда, откуда она пришла, — говорит он.

Он произносит это без запинки, голосом Совета. Эти слова Двор слышал наутро после каждой ночи и шёл завтракать.

— Это извещение о смерти, — говорю я. — Девяносто одно.

— Я слышал эту формулу каждое утро, — говорит Дэвиан. — Моё дело было доставить женщин Совету. Что происходило дальше, меня не интересовало.

— Кто произносил формулу?

Он молчит. Второе сердце у меня под рёбрами бьётся медленно, и с каждым ударом в нём прибавляется холода.

— Вариус, — говорит он. — От первой до последней.

Я спускаюсь на край выемки. Порезы на подушечках пальцев, оставшиеся от грибного круга, зудят под корками. Воздух над камнем густеет. Дрожь доходит до моих рук, и волоски на запястьях встают дыбом.

Из трещины выходит шёпот. Голосов в нём много, и все они говорят одно слово.

— Авелин.

Лисаэль замирает с полураскрытым веером. Тени Дэвиана срываются с края выемки и ложатся мне на щиколотки, все разом, и холодят кожу.

— Камень называет кровь, которую узнаёт, — тихо говорит Лисаэль. — Ключ.

— Ключ? — переспрашиваю я. — Но я же человек. Откуда во мне такая кровь?

— Когда-то одна из фэйри, носивших Кровь Первых, оказалась в вашем мире. Она принадлежала к линии Ключа. Ты происходишь из её рода. За многие поколения древняя сила почти исчезла, но право крови сохранилось. Порог узнаёт свою линию, Авелин, а не каждого, в ком течёт Кровь Первых.

Я оборачиваюсь к Дэвиану. Лицо у него спокойное. Это имя он уже слышал: я сама сказала его в обсидиановом доме, когда рассказывала про бабушку.

— Ты тогда понял? — спрашиваю я.

— Да.

— И молчал.

— Берёг.

Кто трижды назовёт истинное имя, получает власть. Он носит моё имя при себе с той ночи и зовёт меня Евой.

За спиной у меня шлёпает мокрая тряпка.

У подножия помоста стоит на коленях человек и трёт обсидиан. Шею ему охватывает ошейник из чёрного металла, по ободу бегут руны. Волосы у него редкие, на макушке просвечивает розовая кожа. Он трёт одно и то же место и бормочет себе под нос:

— Да что ж ты, зараза, не оттираешься… Натопчут, а ты ползай за ними…

Сначала мне его жаль: землянин, на коленях, в ошейнике, под землёй, в чужом мире. Эти слова я слышала в каждом подъезде своего города.

— Вы откуда? — спрашиваю я.

Он вскидывает голову. Тряпка падает. Он ползёт ко мне на коленях, быстро, и вцепляется в подол.

— Ты наша? Наша! — Голос у него сразу теплеет. — Слушай, вытащи меня отсюда. Я заплачу, у меня деньги есть, много. Здесь королева — моя жена. Ки-и-ира. Она больная, понимаешь? Ей мерещится всякое. Я о ней заботился, лечил её. Она без меня пропадёт.

Слова у него идут гладко, в заученном порядке. Произносит он их явно не впервые.

У бабушки на даче через забор жил дядя Толя. У колодца он говорил соседкам: «Галя у меня нервная, ей мерещится, я за ней хожу». Галя носила тёмные очки в августе. Однажды осенью она уехала с одной сумкой, и дядя Толя до весны рассказывал всей улице, что Галя больная и без него пропадёт.

Жалость кончается.

Я беру его пальцы и отцепляю от подола по одному. Пальцы у него мокрые от тряпки.

— Ты останешься здесь, — говорю я.

Лицо у него мгновенно меняется. Губы белеют, глаза сужаются.