Глава 1

Дэвиан. Мастер Теней

Три ночи я стоял в чужом мире и смотрел на её окно.

Девяносто одну я передал Совету.

У этой в кулаке зажаты ключи от квартиры, куда она больше не вернётся. Сегодня я её забираю.

В этом мире преступно много света. Он висит над улицей белыми полосами, противно гудит в стеклянных трубках, расползается по мокрому асфальту тошнотворно-жёлтыми пятнами. Люди бредут сквозь это сияние, оставаясь слепыми. Они не видят даже того, что творится у них под ногами. Что уж говорить о тенях.

Я сливаюсь со стеной. Жду.

Она появляется в конце улицы без четверти два. Тяжёлая сумка тянет плечо, из бумажного стакана в морозный воздух поднимается пар, а в кулаке звенят ключи. Которые она, разумеется, роняет.

Ругается вслух, зло и подробно, поднимает и идёт дальше.

Моя магия тянется к ней сама. Обычно тьма подчиняется бесшумно и беспрекословно. Но сейчас я ничего ей не приказывал. Тьма у моих ног пробует воздух в её сторону и находит там что-то своё.

Тепло. Запах тёплого молока, мёда и земли после дождя. У людей такого запаха быть не должно.

Это злит. И заставляет кровь петь.

Четыре месяца, девяносто одно имя, и каждое я проверил лично: пульс, кожу, кровь под лунным ножом. Каждая оказалась пустой.

Всякий раз я возвращался с одним словом для того, кто ждёт ответа.

Она — девяносто вторая. Последняя в списке. И она подходит ко мне.

Тень отрывается от моего сапога. Бросок. Полоса уличного света мигает и гаснет, а тьма уже обвивает её щиколотку. Холодное, жадное щупальце.

Девушка останавливается прямо посреди тротуара. Смотрит вниз, где мрак лижет её ботинок. Хмурится.

Я призываю тень обратно. Она ползёт ко мне с неохотой хищника, которого оттащили от лакомства.

Терпение — добродетель, которую я взрастил века назад.

Девушка пожимает плечами и сворачивает во двор. Туда, где фонари не достают. Где темнее. Где её никто не увидит.

Кроме меня.

Я иду за ней.

Ева (Авелин)

Без четверти два улица совсем пуста. До дома пять минут, там ждут кровать и четыре часа сна — за оба пункта я готова убить.

Сумка сползает с плеча каждые двадцать шагов. Я подтягиваю её и иду дальше.

Внутри — ноутбук с треснувшим углом, зарядка, работающая исключительно по настроению, и папка с макетами. Четыре раза я их переделывала. Четыре. Заказчик сказал: «Сделайте посвежее». Я спросила, что значит «посвежее». Он ответил: «Ну вы же дизайнер». За такие ответы надо брать двойную ставку.

Улица пустая. Витрины погашены, из вентиляции пекарни тянет тёплым воздухом, пахнущим ванилью. А я так устала.

Осталось совсем недолго, если срезать через двор.

Фонарь надо мной гудит и мигает.

Опускаю глаза и вижу: с тенью что-то не то. Останавливаюсь. Смотрю на фонарь ещё раз. Потом на тень. Потом снова на фонарь.

Свет падает справа. Значит, тень обязана лежать слева от него — то есть с другой стороны. А она лежит там, где ей быть незачем.

Делаю шаг назад. Тень стоит на месте.

Первая мысль — про второй фонарь, витрину, фары проезжающей машины. Оборачиваюсь, проверяю всю улицу. Один фонарь. Одна я. Больше никого.

Что за ерунда.

Надо скорее на боковую. Я работала девятнадцать часов и выпила столько кофе, что дрожат руки. Мозг устал и врёт. Это единственное объяснение, которое я готова принять. Галлюцинации от переутомления — классика жанра.

Иду дальше.

Тень идёт за мной с задержкой.

Через двадцать шагов она обгоняет меня.

Вытягивается вперёд, к следующему фонарю, — тонкая, длинная, края расплываются. Потом поворачивает. Кончик её ложится поперёк дороги и перекрывает мне путь.

Я стою посреди пустой улицы. В одной руке кофе, в другой — ключи. И не понимаю, что за ерунда происходит.

Спешу во двор. Остаётся метров сорок до подъезда. Ключи зажаты в кулаке остриём наружу — этому меня научили в четырнадцать, когда я впервые пошла домой одна.

Свет гаснет.

И тут происходит невероятное…

Рука ложится мне на рот. Холодная рука. А вторая перехватывает поперёк талии и прижимает к чему-то твёрдому.

Я бью локтем назад. Попадаю. Слышу выдох.

Хватка становится крепче.

Откидываю голову назад, попадаю затылком в подбородок. Поворачиваюсь вполоборота и кусаю руку под большим пальцем. Хватаю зубами, держу, не отпускаю.

Он позволяет мне это ровно три секунды.

Потом смеётся у самого моего уха. И от этого смеха у меня по спине бегут мурашки.

— Самая упрямая из всех, — говорит он бархатным голосом. — Тебя я запомню.

А потом наступает темнота.

Первое, что чувствую, когда прихожу в себя, — холод под лопатками.

Кажется, я лежу на камне. В горле першит. Воздух пахнет мёдом, морозной свежестью и острым перцем.

Открываю глаза — свет синий. Держу ладонь перед лицом секунд десять, поворачиваю её, смотрю на ногти. Всё синее.

Ещё здесь тихо. У города есть ровный низкий гул, который слышишь всю жизнь и перестаёшь замечать: трассы, трубы, лифты, чей-то холодильник за стеной. А теперь это пропало. Осталось моё дыхание и капли воды где-то за спиной.

С трудом сажусь.

Голова тяжёлая, во рту сухо.

Платье разорвано от бедра вниз, и правый рукав держится на трёх нитках.

Встаю.

Комната круглая, стены из чёрного камня, окно узкое и высоко. Я иду к двери и дёргаю ручку — ручка проворачивается вхолостую. Осматриваю петли, потом пол, потом ищу глазами хоть что-то с углом или острой кромкой. Кровать, таз с водой, табурет.

Табурет годится.

Беру его за ножку и разворачиваюсь к двери, и в этот момент она открывается.

Он входит.

Высокий, весь в чёрном, волосы забраны назад, скулы острые. Глаза чёрные целиком, от края до края.

Уши у него заострённые кверху.

Может, мне это снится?

— Где я? — спрашиваю.

Он закрывает дверь и идёт ко мне.

— Кто ты такой?

Он останавливается на расстоянии вытянутой руки и разглядывает мою шею.

— Целая, — говорит он кому-то в сторону двери. — Прикус глубокий, реакция быстрая. Раздражение вместо испуга. Занятно.

— Я стою прямо перед тобой и разговариваю.

Он берёт табурет за ножку и вынимает его из моих рук. Бросает на пол.

— Стой смирно. Это займёт несколько минут.

Его пальцы ложатся мне на подбородок и поворачивают голову вбок.

Они холодные, как камень, на котором я лежала минуту назад. Он ведёт большим пальцем по линии под ухом, потом ниже, вдоль горла, и нажимает в двух местах.

— Метки на шее отсутствуют, — говорит он. — Кожа человеческая. Температура высокая для смертной.

Он отводит порванный рукав с моего плеча и проводит пальцами вдоль ключицы до ямки у основания шеи.

Я смотрю ему в глаза и не понимаю, как реагировать.

— Ключицы чистые, — продолжает он. — Знаков рода нет.

Его рука спускается к запястью, находит пульс.

И останавливается.

Прижимает два пальца к моему запястью и считает удары пульса. Секунду, другую, третью. Всё это время он молчит.

А потом ритм касаний меняется. До этого он трогал меня и отпускал, трогал и отпускал. Сейчас его пальцы лежат на моём запястье и остаются там.

И они греются.

Его зрачки расширяются, забирая последнюю каёмку белка.

Незнакомец убирает руку, но всё ещё стоит напротив и смотрит.

И тут что-то трогает мою щиколотку.

Я опускаю глаза. Тьма у его сапог медленно отделяется, тянется ко мне тонкой, живой лентой и обвивает ногу — кольцо за кольцом, вверх. Она скользит под разорванный подол, касается внутренней стороны бедра и продолжает путь выше, не спеша.

Она тёплая.

Мягкий, густой жар, от которого колени подгибаются. Тень поднимается к бедру и медленно обвивает его.