Вторая лента ложится на поясницу под платьем, раскрывается широкой горячей ладонью между лопаток и начинает скользить. Она движется по кругу — неторопливо, жадно, — и когда доходит до груди, накрывает её целиком. Обтекает снизу, поднимается по мягкой округлости, находит напряжённый сосок и обхватывает его плотным, пульсирующим кольцом.

Жар становится почти невыносимым. Грудь тяжелеет, наливается, сосок предательски твердеет под живой тьмой, и каждая новая волна тепла заставляет меня трепетать. Ткань платья становится тесной, кожа горит, дыхание сбивается от одного только этого прикосновения.

Третья лента находит запястье и обводит ту самую вену, которую незнакомец держал минуту назад.

Тень у бедра сдвигается ещё выше и замирает точно на границе, за которой уже нет возврата. Она пульсирует и ждёт.

Тело отвечает.

Живот тянет вниз сладкой, тяжёлой волной, и с губ срывается тихий всхлип. Я вздрагиваю всем телом.

Головой понимаю — надо бежать. Но ноги будто приросли. Прямо сейчас хочу только одного — всего.

Жар сходится в одну горячую точку глубоко внизу живота и остаётся там, пульсируя в такт сердцу.

И всё это время незнакомец прожигает меня взглядом, ни разу не притронувшись.

Он взмахивает рукой, и тени сползают на пол, оставляя меня умирать от жажды.

— Тебя вымоют и оденут, — произносит он и идёт к двери. — Разговаривать с тобой я буду позже.

Дверь закрывается, замок проворачивается снаружи.

Я стою посреди круглой комнаты, пытаясь прийти в себя.

И вдруг понимаю, что одна из теней, минуту назад скользившая по мне, осталась в комнате.

Глава 2

Тень затаилась и будто совсем перестала обращать на меня внимание.

А я всё пыталась понять: куда я попала и что здесь происходит.

Я обошла комнату несколько раз. Одиннадцать шагов от двери до окна, и семь от кровати до стены. Это не прибавляет ясности.

Окно узкое, всего в две ладони, и расположено оно высоко. Приходится поставить шаткий табурет и забраться на него.

Внизу за окном — чёрный камень, уходящий в пропасть метров на сорок. Дальше — обрыв, затянутый синим туманом. Но и это не помогает понять, где я.

Я осторожно спускаюсь на пол.

Под потолком светится что-то синее, похожее на жилы. Одна из них опускается совсем низко. Я касаюсь её пальцами: холодная и тихо гудит.

Я вздыхаю и опускаю глаза — и снова вижу тень в углу.

Её форма постоянно меняется: вытягивается и сжимается, а потом снова вытягивается. Но она всегда остаётся цельной. Чужая среди обычных теней в комнате.

— Хоть ты объясни, что происходит, — говорю я вслух, и тут же осекаюсь. Вспоминаю, как ловко похититель использовал тени, чтобы…

Кажется, я краснею.

Кто бы мог подумать, что меня так легко сломить. Стоит ему посмотреть в глаза — и я теряю волю. Сопротивляться нет сил. Я просто перестаю быть собой.

Тень тянется вперёд, к моей ладони.

Я вскидываю руку — не хочу снова чувствовать её на своей коже. Тень замирает.

Мы смотрим друг на друга. Насколько это вообще возможно, когда у неё нет глаз.

Дверь открывается.

Входят трое. Двое мужчин несут медный чан, ставят посреди комнаты и выходят, глядя строго в пол. Девушка остаётся.

Маленькая, худая, уши острые, волосы забраны под серую повязку. На запястьях у неё серебряные кольца. Она делает шаг ко мне, поднимает глаза — и останавливается.

Смотрит в угол. Белеет.

— Почему она здесь? — спрашивает она.

Я молчу, а девушка продолжает:

— Тени Мастера всегда к нему возвращаются.

Она отступает к чану и начинает возиться с водой.

— Как тебя зовут? — спрашиваю.

— Розалин.

— Я Ева. — Сажусь на край кровати. — Розалин, где я?

— Граница Зимнего Двора. Северная башня. — Розалин подносит руку ко рту. — Мне позволено говорить о воде и о платье.

— Но я хочу знать, где я и почему?

Она опускает руки в чан. Вода начинает парить от её ладоней — тонкие струйки поднимаются к потолку и тают в синем свете.

— Подожди. Ты сейчас воду нагрела?

— Да, госпожа.

— Руками?

— Магией.

Я смотрю на её ладони, потом на острые кончики ушей.

— Кто вы такие?

— Фэйри, — тихо отвечает она и тут же опускает глаза.

— А он? Тот, который меня сюда притащил?

— Мне позволено говорить о воде и о платье, — повторяет Розалин.

Вот и всё. Больше я от неё ничего не узнаю.

— Тогда о воде. Она горячая?

— Тёплая. Раздевайтесь.

Я раздеваюсь, хотя вовсе этого не хочу. Но я думаю, если буду послушной, возможно, она всё-таки смягчится и что-то расскажет. Перешагиваю через борт чана и опускаюсь в воду.

Розалин изумлённо ахает.

— Что?

— Вы горячая, — говорит она. — От вас идёт жар. Вода не должна рядом с вами менять температуру.

Не обращаю внимания на её слова, потому что всё это кажется мне каким-то бредом.

Она берёт ковш и льёт мне воду на плечи. Пальцы у неё осторожные и прохладные.

— Розалин. Меня похитили?

Ковш замирает на полпути.

— Я бы так не сказала, — говорит она. — Вам оказали великую милость. Каждая из тех, кто был до вас…

Она замолкает.

— И сколько их было?

— Девяносто одна.

Что ж, Розалин не умеет держать язык за зубами и мне это на руку.

— И где они теперь?

— Я ничего не знаю. — Она смотрит в воду и всем видом показывает, что не желает больше говорить.

— Розалин?

— Мне позволено говорить о воде и о платье.

Платье приносят серо-серебряное, тяжёлое, с длинным рукавом. Я такого платья в жизни не видела.

Розалин застёгивает мне ворот, и я вижу свои руки.

Там, где ткань касается меня плотно — на запястьях, на локтях, на груди, — она темнеет. Серебро становится цвета графита, а потом неохотно светлеет обратно.

— Что это?

— Зимняя ткань показывает тепло, — говорит Розалин. — Здесь её надевают на людей, чтобы понимать, не собирается ли человек умереть.

— То есть любой, кто на меня посмотрит…

— Увидит, где вам жарко, а где холодно.

Розалин уходит, оставив хлеб, мясо и кувшин с чем-то тёмным. У двери она останавливается.

— Ешьте. И ни с кем не разговаривайте.

Дверь закрывается.

Я ем всё. Голодная я думаю хуже, а думать мне понадобится много.

Потом беру керамическую миску, взвешиваю её в ладони и роняю на камень. Осколков получается пять. Три я собираю на поднос, один самый длинный заворачиваю в клок рваного платья и загоняю глубоко в матрас, у самой стены.

Тень наблюдает за этим из угла.

— Собираешься донести? — спрашиваю я.

Тень не реагирует.

Ночью я узнаю, что у здешнего неба звёзд слишком много.

Я стою на табурете, упираюсь локтями в подоконник и смотрю наружу. Луна висит низко, крупная, с рыжей каймой, и за час она сдвигается ровно на палец. Целые россыпи звёзд складываются в незнакомые созвездия. Ковша нет. Полярной звезды тоже не видно.

Неужели я в другом мире?

До сих пор я думала только о том, как выбраться из башни. Найти дорогу, попросить помощи, добраться домой. Но теперь смотрю на чужое небо и понимаю, что даже не знаю, куда идти. А что, если дороги домой вообще нет?

Счёт на сорок тысяч, который заказчик обещал закрыть в понедельник. Ноутбук с треснувшим углом остался в сумке во дворе.

И что же дальше?

Я сажусь на пол под окном и сижу там долго, обхватив колени.

Хочется плакать, но слёз нет.

Я перебираюсь на кровать и чувствую, как что-то в комнате меняется.

И замечаю тень, которая отделяется от угла и течёт по полу в моём направлении. Поднимается по ножке кровати, по краю одеяла, ложится у моей ноги и ждёт.

Глава 3

Я всматриваюсь в тень и вспоминаю, как он на меня смотрел, а я плыла. Как по коже скользили ленты, а я стояла посреди комнаты, желая лишь одного… Щёки снова горят. Хватит.