— Вот это сказка. Долг закрыт, наземница.

Дэвиан молчит до самых ворот. У ворот до меня доходит, кому я рассказала про шесть жён на стене.

Город вырастает из темноты целиком. Стены, мосты, лестницы и башни у него из чёрного стекла, и в каждой стене горят фиолетовые руны. Над крышами светят голубым огромные шляпки грибов. По мосту у нас над головами ползёт паук с корзинами рыбы на спине, и мне приходится задрать голову, чтобы увидеть его брюхо.

Дэвиан щурится. Свет рун режет ему глаза, и голову он держит опущенной.

— Королеву здесь видели? — спрашиваю я Морриса.

— Спроси сама. — Он кивает на рыночный ряд. — Вопросы у нас бесплатные. Ответы — по-разному.

Старуха-дроу торгует светящимися грибами. Кожа у неё пепельная, волосы белые, на пальцах кольца из чёрного металла.

— Королева в Бездне, — говорит она и поджимает губы.

На этом её товар кончается.

Молодой стражник у моста смеётся над моим вопросом.

— Умерла твоя королева. Король это прячет, а Дома кивают. — Он облизывает губы. — Хочешь доказательство? Во дворце у Короля два трона. Второй пустует.

Гхола метёт ступени четырьмя руками. Он моргает перепонками и говорит в ступени:

— Королевы не было. Король выдумал её для Домов.

Мы идём дальше. Дэвиан оглядывается на каждого, кто с нами говорил: на старуху, на стражника, на гхолу. Между бровей у него залегает складка.

— Наверху каждая фраза — правда, — говорит он тихо. — Мне остаётся найти, что за ней спрятано. Здесь… — Он сжимает челюсти. — Кто из них лжёт?

Мастер Теней, три века глава шпионов Зимнего Двора, спрашивает об этом меня.

Я наслаждаюсь этим ровно секунду.

— Старуха верит каждому слову. Стражник врёт про смерть: он облизывает губы. Прямо как заказчики, которые обещают оплату в пятницу. Про два трона он говорит правду, на тронах у него садится голос.

— А гхола?

— Гхола повторяет чужое. Эту фразу он выучил наизусть.

Дэвиан смотрит на меня долго, и складка между бровей разглаживается.

— Здесь мне нужна ты, — говорит он.

Улыбку я прячу в воротник.

Зал Эха стоит в конце площади, круглый и глухой. Моррис остаётся снаружи торговаться с кем-то из своих, Шайра входит с нами и встаёт у двери.

Внутри гладко и темно. Я шепчу «эй», и стекло возвращает мне шёпот с другого конца зала, моим голосом.

— Стекло помнит всё, — говорит девочка-дроу. Она сидит у стены и катает по полу светящийся гриб. — Хочешь, покажу, где оно плакало?

Она тянет меня за рукав к северной стене.

Стена исчерчена трещинами. Тонкие, с острыми краями, они расходятся из одной точки на уровне моей груди.

— Камень плакал, — говорит девочка. — Каждую ночь с конца лета. Звон на весь город, а утром новая трещина. Мама говорит, это к войне.

— Мама их сосчитала, — добавляет девочка. — Девяносто одна. Последняя короче всех.

Девяносто одна.

Я веду пальцем по последней трещине. Она обрывается раньше остальных.

Я оборачиваюсь. Дэвиан стоит у меня за спиной, и лицо у него серое.

Он кладёт ладонь на стекло, на самую длинную трещину. Стекло под рукой звенит, тонко, на одной ноте, и звон возвращается с другого конца зала.

— С конца лета, — повторяет он.

Лето кончилось четыре месяца назад. Каждая трещина легла в ночь, когда Совет объявлял о «возвращённой».

Он убирает руку со стекла и сжимает кулак.

У двери Шайра поднимает руку к вороту и держит на нём пальцы.

Я отворачиваюсь от трещин, чтобы дышать. Под сводом по всему залу бежит лента рун. Фиолетовые знаки горят ровно, между ними темнеют просветы, и просветы складываются у меня перед глазами в свои знаки. Над самой длинной трещиной я замечаю ещё один рисунок, не похожий на письмена: корень, стиснутый ледяным кольцом. На кончике корня вырезана крошечная почка. Я присматриваюсь, пытаясь понять, почему она не покрыта льдом, как всё остальное.

— Ты читаешь руны дроу? — спрашиваю я.

— Я три века читаю чужие письма.

— Тогда читай это. — Я веду пальцем по тёмному промежутку между двумя знаками, потом по следующему. — Здесь. И здесь.

Он долго смотрит туда, куда я веду. Потом читает, медленно, по слову:

— «К королеве ведёт тень».

Дальше лента уходит под свод, и свет там гаснет. Девочка продаёт мне кусок угля за пуговицу с рукава. Я забираю у Дэвиана записку светлых и перерисовываю на обороте все просветы, какие вижу. Когда Моррис заглядывает в дверь и машет нам, пальцы у меня все чёрные.

Ночевать он ведёт нас в дом на краю грибного сада. Дом из обсидиана, гладкий снаружи и внутри. Гхола у двери моргает на Морриса и загораживает вход. Шайра показывает ему ладонь в перчатке. Гхола кланяется, ей — ниже, чем Моррису, и отступает.

В спальне стены отполированы до блеска, и в каждой отражаемся мы: я с чёрными пальцами и Дэвиан с опущенной головой. Кровать одна.

Дверь за Моррисом закрывается.

Мы ложимся спина к спине. На мне рубашка из зимней ткани, на нём рубашка и штаны, на голени свежая повязка. Руны над дверью горят всю ночь, и погасить их можно разве что ножом.

Он заводит руку назад и кладёт ладонь мне на бедро.

Я задерживаю дыхание.

Ладонь холодная. Пальцы лежат неподвижно, кожа на них шершавая. Волдыри от железного наконечника, решаю я. Память об обрыве.

Пальцы так и лежат на месте. Ткань под ними темнеет, и графит ползёт от его ладони вверх, к животу, и вниз, к колену. В обсидиане напротив пятно видно целиком. Значит, он тоже его видит.

Его тени выползают из-под одеяла и обвивают мне щиколотки. Здесь они слушают одну Бездну. Ко мне они приходят сами.

— Уйдите, — шепчет он им.

Они остаются.

Сердце колотится у меня в горле. Он дышит ровно, слишком ровно, и паузы между вдохами у него длинные: он держит себя.

Я могу повернуться. Могу накрыть его руку своей и сдвинуть её выше. Могу спросить.

Если я спрошу, он ответит. На всё. Про Совет тоже.

Я смотрю в чёрное стекло и молчу.

Эта неподвижная ладонь мучает меня сильнее любой ласки. Она лежит у меня на бедре всю ночь.

Под утро он убирает руку и встаёт. Когда он поднимается, на повязке снова проступает чёрное. Скрипит дверь, в коридоре звякает кувшин.

Повязку надо сменить. Чистое полотно лежит у него в сумке.

Я впервые открываю его сумку.

Сверху ножи, кремень, моток бинта. Под бинтом лежит свёрток чёрного шёлка, туго завязанный. Для своего размера он тяжёлый и звякает у меня в руке.

Я развязываю шёлк.

Это мои ключи: от квартиры, длинный от почтового ящика, маленький от велосипедного замка, ключ от бабушкиной дачи и синяя таблетка домофона, и всё это висит на брелоке с котом из перехода на Тверской.

Дверь скрипит. Дэвиан стоит на пороге с кувшином и смотрит на ключи у меня в руке.

Я подхожу, забираю у него кувшин и ставлю на пол. Беру его руку и разворачиваю ладонью вверх.

На ней круглые ожоги, у каждого сбоку бородка, и свежие лежат поверх старых. Он сжимает мои ключи в кулаке раз за разом, и кожа заживает и сгорает снова.

— Зачем? — спрашиваю я.

Глава 16

Ева

На его ладони ожоги от железа, по одному на каждый мой ключ.

Руку он оставляет у меня в пальцах.

— Это всё, что ты взяла из своего мира, — говорит он. — Права их выбросить я в себе не нашёл.

Я смотрю на кольцо у себя в кулаке, на брелок с котом, на синюю таблетку домофона от подъезда на другом конце мира.

— Ты носишь их с той ночи под фонарём.

— Да.

— И достаёшь.

— Каждую ночь, пока ты спишь.

Каждую ночь. Я сплю у него за спиной, а он сидит в темноте и сжимает в кулаке железо, которое его жжёт.

— Больно же, — говорю я. Глупость. Он знает это лучше меня.

— Да, — соглашается он.

Я заворачиваю ключи обратно в шёлк, завязываю узел и кладу свёрток ему на ладонь. Сжимаю его пальцы поверх.

— Носи.

— Это железо.