— Связывание сосуда остаётся в силе, — говорит старейшина. — В Долгую ночь, у Чаши. Мастер Теней исполнит клятву.

Рука Дэвиана под столом ложится мне на колено и сжимает его. Через связь ко мне приходит холод, тот самый, из-под ключицы.

Клятва. Та, про которую я сказала «наверху».

Мы наверху.

Стражники снимают цепь Вариуса с кольца в полу. Дэвиан поворачивается к Каспиану.

— Кас, — говорит он тихо. — Ты продал её?

Каспиан впервые за всё утро перестаёт улыбаться.

— Нет, — говорит он. — Но кое-что я от тебя скрыл.

— Что?

Каспиан смотрит поверх наших голов, на стену, где стоит Розалин. Она держит кувшин обеими руками и смотрит в пол.

— Её, — говорит Каспиан. — Я люблю её, Дэвиан. И ищу, кто держит её имя.

Дэвиан долго смотрит на друга. Потом встаёт, кладёт руку ему на плечо и сжимает. Каспиан накрывает его руку своей.

Тени Дэвиана у моих щиколоток теплеют.

Стражники ведут Вариуса к выходу. Дорога лежит мимо края стола, мимо моего стула. Цепь звякает по полу.

Поравнявшись со мной, Вариус наклоняется. Стражник дёргает цепь. Вариус успевает.

— Спроси своего Мастера, какую клятву он дал Совету перед отъездом, — шипит он мне в лицо. — Спроси, куда он везёт тебя в Долгую ночь.

Глава 27

Ева

— Ты обещал ответить на всё, когда я спрошу трезвой, — говорю я. — Я трезвая.

Дверь его покоев закрывается у меня за спиной. Дэвиан стоит у окна. Свет со двора ложится ему на плечо и на половину лица.

В левом ухе у меня до сих пор стоит шипящий голос Вариуса. Весь суд я держала рукава серебряными. Держу и сейчас.

— Спрашивай, — говорит он.

Он остаётся у окна, я остаюсь у двери. Между нами стол с картами и кровать, в которой мы проснулись сегодня утром. Простыня с моей стороны сбита в ком.

Вопросы я сложила по дороге из зала Совета, пока Каспиан шутил про ставки, а Клео шла позади. Вопросы короткие. Больше я не вынесу.

— Ты дал Совету клятву вернуть меня к Чаше?

— Да. — Он отвечает сразу. — На рассветном Совете, перед отъездом. Трижды.

Тени у его сапог лежат смирно. Я жду, что они шевельнутся. Они лежат.

— Ты поцеловал меня под пыльцой, чтобы мне не отвечать?

Он медлит ровно столько, чтобы я снова увидела грибной зал: золотую пыльцу на его пальце, наш первый поцелуй и руку, которой он остановил меня. Он тогда поцеловал меня вместо ответа — и помнит это так же хорошо, как я.

— Да, — говорит Дэвиан.

Щёки у меня горят. Рукава остаются серебряными.

— Ты собирался её исполнить?

— Я искал в ней лазейку. Каждую ночь, пока ты спала. — Он смотрит мне в глаза. — Но не смог найти.

Этот ответ я слышу кожей. Зацепиться мне не за что: губы он не облизывает, уши у него не дрожат. Вся эта правда про меня.

Рукава темнеют. Графит ползёт от запястий к локтям, и остановить его мне нечем.

— Всё, — говорю я.

— Есть ещё одно. — Он отходит от окна. — Об этом ты не спросишь. Скажу сам.

Он расстёгивает рубашку, пуговицу за пуговицей. Рубец идёт от ключицы вниз, тёплый с той ночи в обсидиановом доме, когда я целовала его шрамы по одному. Вокруг начала рубца кожа белая. Иней лежит тонкими ветками с колючими краями. Позавчера он едва белел пятнышком, а сегодня расползся по груди.

— Если к полуночи Долгой ночи клятва останется неисполненной, я умру, — говорит Дэвиан. — Иней пройдёт по рубцу к сердцу. Это она. Клятва.

Я смотрю на белые ветки. Позавчера ночью я целовала их, они таяли у меня под губами и проступали снова. Я спросила, откуда холод. Он сказал: «Наверху я отвечу». Наверху мы второй день.

— Удобно, — говорю я. Голос садится, и я откашливаюсь. — Значит, выходов два. Я умираю у Чаши, или ты умираешь у моих ног. Выбирать мне?

— Выбор мой. Я его сделал.

— Какой?

— Тебя.

К Чаше он меня не поведёт. Завтра в полночь белые ветки дойдут до сердца, и ляжет он прямо здесь, у моих ног, с моими ключами в нагрудном кармане.

Жалость подождёт. Сейчас у меня злость, а со злостью легче стоять на ногах.

— Ты выбрал меня в первую ночь, — говорю я. — Под фонарём. Девяносто вторую.

Он вздрагивает. Тени у его сапог поджимаются.

— Ты знал всё это в грибном зале, — говорю я. — Знал у обсидиановой стены, когда стоял на коленях и спрашивал «можно». Знал у расколотой Чаши, когда кормил меня хлебом и говорил «да» при Лисаэль. Ты знал каждую ночь. И молчал.

— Ты сказала: наверху, — тихо говорит он. — Я ждал.

— Сказала. — Смех у меня выходит короткий. — Я трусиха с отличной памятью. Я откладывала, потому что боялась ответа. Ты молчал, потому что его знал. Чувствуешь разницу?

Он делает шаг ко мне.

— Стой.

Он останавливается. Тени — нет. Они текут по полу к моим ногам, и одна уже трогает холодом кожу над туфлей.

— Уйдите, — говорю я.

Тени отползают к его сапогам.

Под рёбрами у меня бьётся второе сердце. С обряда в нише за тронами оно бьётся там всегда, и сейчас оно частит, сбивается и холодеет. Это его страх. Я задерживаю дыхание и думаю одно слово: «Хватит». Думаю его, пока в лёгких есть воздух. Второе сердце стихает. Остаётся моё.

Дэвиан качается на месте. Ладонь поднимается к груди, к инею, и замирает на полпути.

— Ева. — Голос у него опускается до того тона, от которого стража у ворот встаёт смирно. — Останься.

— Паспортное имя. — Я поднимаю с пола сумку. — Для чужих в самый раз.

Под рубашкой у него звякают ключи. Мой дом лежит у него в нагрудном кармане с той ночи, когда я сама велела ему их носить. Рука у меня дёргается к его груди. Я её опускаю.

— Носи, — говорю я. — Своё слово я держу. Ты своё тоже. В этом вся беда.

Я выхожу и закрываю за собой дверь. Гребень Морвен царапает мне левый висок. Он сидит у меня в волосах с утра, с самого суда.

Клео живёт в западном крыле, над оружейной. Дверь она открывает с ножом в руке, смотрит на мои рукава, потом на лицо.

— Выгнал? — спрашивает она.

— Ушла.

Клео отступает в сторону. Комната у неё голая: койка, стол, точильный камень, на стене перевязи с ножами. За низкой дверью кладовая. Там полки до потолка, на полках склянки, пучки сухой травы, мотки шнура, а у стены кровать с резным изголовьем из чёрного дерева.

— Спать будешь там, — говорит Клео. — Склянки не трогай, в них яды. Отравишься — мне придётся тебя лечить, а лечу я хуже, чем травлю.

Я сажусь на край её койки. Клео садится на стол напротив, берёт точильный камень и нож.

— Рассказывай.

— Перед отъездом Дэвиан поклялся Совету вернуть меня к Чаше к полуночи Долгой ночи. Трижды.

Камень останавливается на середине лезвия.

— Ты знала? — спрашиваю я.

— Нет. Рассветный Совет закрыт для воинов. — Камень идёт дальше. — Дальше.

— Если клятва останется неисполненной, он умрёт. Иней дойдёт до сердца. Он сказал, что выбрал меня.

Клео долго точит. Камень шуршит по металлу, от рукояти к острию и обратно.

— Мастер привык принимать решения, — говорит она наконец. — Беда в том, что решает он всегда за всех.

Связь закрыта, а его боль всё равно доходит, глухая, слева, под ключицей. Я сижу на койке Клео и тру левую ключицу. Клео смотрит на мою руку и молчит.

Розалин приходит после полудня. Стучит тихо и входит боком: на руках у неё ворох серебра.

— Платье к Долгой ночи, госпожа. Его шили ночами.

Она раскладывает платье на койке. Оно сшито из зимней ткани, белой до голубизны, с длинными рукавами, вырезом на спине до поясницы и подолом в пол, а по вороту вышит иней. Платье ещё никто не надевал, поэтому ткань сохраняет ровный серебряный оттенок.

Платье для Связывания. Совет шьёт его для сосуда.

— Наденьте, госпожа. Подол надо подогнать.

Я встаю. Розалин помогает мне снять рубашку, тянет серебро через голову, расправляет на плечах. Пальцы у неё дрожат, кольца на запястьях звякают. Клео у окна точит нож и смотрит на нас в отражении стекла.