— Урок, — говорит он в темноте. — Повторяй. Вместо «спасибо» молчи.

— Вместо «спасибо» молчу.

— Утром Хранительница Чаши едва получила тебя в должницы.

— Ты меня остановил.

— Я сжал тебе плечо. Остановилась ты сама. Имя прячь.

— Прячу.

— Подарки возвращай. — Морвен только и ждала, чтобы ты признала себя её должницей.

— Но я ведь взяла гребень.

— И теперь она вправе ждать ответной услуги. А поблагодарила бы — получила настоящий долг. Такой, от которого не откажешься.

— Тогда я верну его.

— Поздно. Она подарила его при всём Совете. Вернёшь — оскорбишь её при всех.

— И что теперь?

— Держи гребень. И будь готова к тому, что однажды Морвен попросит что-нибудь взамен.

— Сколько?

— Сколько она решит. — Матрас под ним скрипит. — Ешь только то, что носит Розалин.

— А если Розалин отравят?

— С её подноса я пробую первым.

Я поворачиваю голову. В темноте мне видна одна его скула.

— Каждое утро?

— Каждое.

Три недели я ем после него и думаю, что он завтракает раньше меня из вредности. Теперь я перебираю в памяти эти завтраки, один за другим, и молчу. Вместо «спасибо».

— Сколько у тебя имён? — спрашивает он.

Голос тот же, учебный. Вопрос другой.

— У меня одно имя, — говорю я.

Второе мне дала бабушка, и звучит оно только у меня в голове. Это моя первая ложь ему, и выходит она легко: пульс ровный, голос ровный. Обмануть того, кто обречён на правду, проще простого. И страшнее.

Дэвиан замирает, и тени на одеяле замирают вместе с ним.

— Повтори.

— У меня одно имя.

Он долго молчит. Я слушаю его дыхание.

— Полукровки при дворе лгут мне каждый день, — говорит он наконец. — Их ложь я слышу по голосу.

Он поворачивает голову ко мне.

— Ты единственная, кого мне проверить нечем.

Он встаёт, и матрас распрямляется там, где он лежал. Дэвиан садится за стол, зажигает свечу, придвигает чернильницу и пишет отчёт королю. Перо скрипит.

Тени остаются со мной.

Его половина, та, что держится при нём, сползает со стола на пол и подбирается к кровати. Моя уже лежит у меня в ногах. Под одеялом они встречаются. Холод касается левой щиколотки, потом правой.

— Дэвиан. Твои тени.

— Вижу.

— Они лезут ко мне под одеяло.

— Они делают это сами. — Перо скрипит дальше. — Скажи «уйдите», и они уйдут.

Холод обвивает щиколотку и ползёт к колену. Я смотрю на его спину, на свечу, на тень его руки на стене.

— Пусть делают, — говорю я. — То, чего хочешь ты.

Перо замирает.

Он разворачивается на стуле ко мне лицом. Свеча горит у него за плечом, лицо в тени, и видны только глаза, чёрные целиком, с огоньком свечи в глубине.

Тени отвечают раньше него. Одна обвивает моё запястье, другая стягивается кольцом у щиколотки. Их холод пробегает по коже, и Дэвиан вскидывает голову. Третья скользит по бедру под сорочкой. Холод идёт по коже от колена вверх, по внутренней стороне бедра, и там, где он проходит, кожа горит.

— Дэвиан.

— Я здесь.

Тени передают ему всё: моё тепло, мою дрожь. Я знаю это по его рукам. Он держится за край стола, и под его пальцами трещит дерево.

Моё дыхание учащается, бёдра сами поднимаются навстречу холоду. Ещё удар сердца, ещё одно касание…

Тени уходят.

Они соскальзывают разом, с запястий, с груди, из-под сорочки, и я остаюсь на краю одна.

Я лежу и задыхаюсь. Пальцы комкают простыню.

— За ложь, — говорит Дэвиан.

В его кулаке с сухим треском ломается перо.

Сердце долго успокаивается.

— Ты мелочный, — говорю я, когда ко мне возвращается голос.

— Я терпеливый. — Он стряхивает обломки пера на стол. Пальцы у него в чернилах. — К рассвету мне нужна причина держать тебя при себе. Иначе Совет отдаст тебя Вариусу.

— Значит, придумаем.

— Придумывай. Мне кровь не позволит соврать.

Я откидываю одеяло, встаю на дрожащие ноги и иду к стене с картами.

Глава 10

Ева

Всю ночь я стою на коленях перед стеной с картами, а Мастер Теней стоит у меня за спиной.

Но сначала он уходит. Пока я снимаю со стены карты и раскладываю их по полу, он уже натягивает перчатки.

— Мне нужен приказ короля, — говорит он. — Без приказа любая твоя причина останется фантазией смертной.

Возвращается он через час, со снегом в волосах и охапкой футляров. Ледяные печати тают у него в руках. Из первого футляра он достаёт ту самую кривую карту со следами его пальцев на краю, в остальных лежат старые карты из королевского хранилища.

— Приказ. — Дэвиан ломает последнюю печать и пробегает глазами строки. — Кайрен уточнил прежнее поручение. Эллиан уже занял летний дворец, а теперь ищет Подземье и королеву дроу. Мы должны найти их первыми.

— Значит, твой король верит в сказки.

— Мой король верит в армию Эллиана. — Он раскатывает кривую карту на полу и прижимает углы моими туфлями. — Триста лет мои разведчики ходят за южный обрыв и возвращаются пустыми. Чары поиска доходят до южного края и соскальзывают. Тени тоже.

— Куда соскальзывают?

— Вбок, вдоль края, и так каждый раз. — Он садится на корточки рядом со мной. — Король ждёт от меня Подземье, Совет ждёт причину. У меня есть ты и одна ночь.

Тупик. Такие минуты я знаю по работе: заказчик приносит гору чужих провальных макетов и к утру просит «сделать вау».

Я смотрю на кривую карту. Искры, которые вчера сели на неё сами, горят и сейчас. Они висят кольцом за южным обрывом, а внутри кольца лежит чистый пергамент.

— Что это за искры?

— Мои люди. — Дэвиан касается одной, и она мерцает. — Каждый разведчик уходит с нитью. Нить рвётся, и на карте остаётся искра. Здесь погиб Тарн. Здесь Ильве. Здесь близнецы.

— Ты помнишь их по именам.

— Я помню всех, кого посылал.

— И это всё за триста лет?

— Это всё за четыре месяца. — Голос у него ровный. — До этой осени мои люди ходили за южный край и возвращались живыми.

Я встаю, отступаю и окидываю карту взглядом целиком. Так я смотрю на макет, когда заказчик уверяет, что логотип «какой-то не такой».

— Вы ищете провалы, — говорю я. — Места, где погибли твои люди. А смотреть надо сюда.

Я веду пальцем над самой пустотой внутри кольца.

— Там пусто.

— Там дыра. И её обвели. Искры стоят на равном расстоянии от центра, Дэвиан. Это ограда. Твои люди гибли у забора, а забор ставят вокруг двери.

Он смотрит на пустоту, потом на меня.

— Ты видишь то, чего на карте нет.

— Я вижу то, что на ней пустое. Меня годами учили смотреть на белое. Негативное пространство: на макете белое работает наравне с чёрным, просто заказчики замечают его последними.

Он поднимается, снимает со стены старую гравюру и вешает на её место кривую карту. Юг у неё внизу, у самого плинтуса, и читать его приходится на коленях.

Он встаёт у меня за спиной.

Свеча горит на полу, сбоку, и его тень ложится на карту поверх моей. Его дыхание касается моей шеи, и волоски у меня на затылке встают дыбом.

— Ты дышишь мне прямо в затылок.

— Я читаю карту.

— Ты читаешь мою шею.

Он наклоняется к самому уху.

— Твою шею я прочёл в первую ночь, — говорит он. — Читай карту.

Рукава у меня темнеют до локтей. Я злюсь, и они темнеют ещё сильнее.

Ладно. Ограда, дверь. Чем открывают дверь, у которой гибнут разведчики фэйри?

Бабушка рассказывала мне сказки про холмы. Про девочку, которую увели плясать под землю, а вернулась она через сто лет, к чужим внукам. Про парня, который уснул на холме и проснулся стариком. И каждую сказку бабушка заканчивала одной присказкой.

— «В грибной круг не вставай — заберут», — говорю я вслух.

Дэвиан фыркает у меня над ухом.

— Сказки смертных.

— Ты их читал?

— Мне хватило названий.

— А зря. — Я поворачиваю голову, и его губы оказываются у моего виска. — Вы презираете наши сказки, а они все про вас. Про холмы, которые открываются раз в год. Про круги из грибов. Про тех, кто входит в круг и возвращается через сто лет. Эти сказки сочиняли люди, которые вас видели и выжили.