Я прижимаюсь к нему всем телом. Жар возвращается в меня волнами, с кровью, с иголками в пальцах, и вместе с ним возвращается всё остальное. По его животу, по рукам бежит мелкая дрожь.

Дрожит он от меня.

Я поднимаю лицо. Его рот у самых моих губ, клыки удлиняются, и кончики видны из-под верхней губы. Я вдыхаю знакомый запах ночного ветра и мокрой хвои, не желая от него отрываться.

— Почему ты меня не целуешь?

Он закрывает глаза.

— Поцелуй — это обещание. Обещать тебе я не вправе.

— Кто тебе запретил?

— Спи, Ева.

Я злюсь. Злюсь долго, с закрытыми глазами, у него на груди, под его тенями, в его тепле. Злость тоже греет. Я засыпаю посреди фразы, которую сочиняю для него.

Под утро я просыпаюсь. Тени по-прежнему лежат на нас. Дэвиан смотрит в свод пещеры, и по красным векам видно: глаза он держал открытыми всю ночь.

К полудню метель стихает, и мы выезжаем к южному обрыву. Внизу лежит белая долина, а посреди неё — лагерь: шатры с золотыми флажками, дым костров, из снега торчат обломки колонн. Светлые копают между колоннами.

— Люди Эллиана, — говорит Клео и ложится в снег.

Дэвиан достаёт из-за пазухи кривую карту. Кольцо искр горит на ней восточнее лагеря, под самым обрывом.

— Они копают мимо, — говорю я.

— Пока мимо.

Нас замечают на спуске.

Свист. Стрела входит в снег у копыт моей лошади. Лошадь встаёт на дыбы, и я лечу в сугроб. Пожалуй, на этом мои боевые навыки заканчиваются.

Тени срываются с Дэвиана вниз по склону. Клео уже с ножами в руках. Светлые бегут к нам наверх, а лучник бьёт снизу.

Тени сбивают одного. Клео режет другого по горлу. Следующего Дэвиан встречает клинком. Лезвия сталкиваются со звоном. Лучник натягивает тетиву, и Клео вскрикивает.

Стрела сидит у неё в боку, под рёбрами. Наконечник тёмный, кожа вокруг шипит и вздувается пузырями.

Железо.

Дэвиан добивает своего и швыряет тени на лучника. Они накрывают его, и лучник падает лицом в снег.

Клео сидит в сугробе и держится за древко. Лицо у неё серое.

— Железо в бою запрещено всеми Дворами, — цедит она сквозь зубы. — Светлые стреляют железом.

Дэвиан опускается рядом и берётся за древко у самой раны. Его пальцы шипят, тени над раной сереют и гаснут. Он тянет, и Клео воет: наконечник сидит глубоко, зазубрины цепляются за мясо.

— Зазубрины, — говорит Дэвиан. На пальцах у него вздуваются волдыри. — Его надо вынимать изнутри. Пальцами.

Я стаскиваю перчатки.

— Пусти.

— Ева…

— Я смертная. Для меня железо — это просто железо.

Я встаю на колени рядом с Клео. Она смотрит на меня, и в её взгляде впервые есть что-то кроме презрения. Я ввожу пальцы в рану вдоль древка. Внутри горячо. Клео с трудом сдерживает крик, Дэвиан держит её за плечи. Я нащупываю зазубрины, прижимаю их к наконечнику и тяну. Железо режет мне подушечки. Тяну. Наконечник выходит с влажным звуком, и Клео обмякает у Дэвиана на руках.

Я сижу в снегу с наконечником в кулаке. Кровь на моих пальцах наполовину её, наполовину моя.

Клео открывает глаза.

— Смертная, — говорит она хрипло.

Только это. Слово «слабая» уходит из её речи.

Пока Дэвиан перевязывает Клео, я подхожу к лучнику. Он лежит лицом в снегу, светлые волосы рассыпались по сугробу. На шее у него шнурок, а на шнурке серебряный жетон. Я переворачиваю жетон окровавленными пальцами.

По серебру бежит морозный узор, тонкая работа, ветка к ветке.

Этот узор я где-то видела, и недавно. Я перебираю в памяти гербы на дверях Двора, вышивку на рукавах Каспиана, пряжки у стражи…

— Ева! — зовёт Дэвиан. — Уходим. В лагере трубят.

Я срываю жетон со шнурка и сую в сумку.

Ночь Самайна застаёт нас под обрывом, там, куда указывала пустота на карте: ровная площадка, снег по колено, скалы вокруг. Лагерь светлых совсем рядом, за выступом, и весь вечер оттуда трубят рога.

Клео сидит на камне у края площадки. Повязка у неё на боку промокла, ножи лежат на коленях.

Дэвиан стоит рядом со мной. Его тени тянутся к площадке, касаются её и соскальзывают в стороны, вдоль края. Он смотрит на них и молчит.

В полночь снег посреди площадки темнеет кольцом.

Он оседает и тает, и из-под него поднимаются грибы: бледные шляпки, одна к одной, широким кольцом. Над шляпками курится пар.

— В грибной круг не вставай, — говорю я. — Заберут.

Я шагаю в круг.

Снег внутри тёплый. Секунду вокруг тихо. Я поднимаю руку, и с порезанных пальцев на ближнюю шляпку падает капля крови.

Кольцо отвечает.

Шляпки вспыхивают фиолетовым одна за другой, по кругу, от моей капли. Земля в середине проседает и раскрывается, и вниз уходят ступени из чёрного стекла. На каждой горит фиолетовая руна.

— Руны дроу, — глухо говорит Дэвиан.

Королевство под холмами существует. Бабушка знала. Король знал. Эллиан знает и копает совсем рядом, мимо.

Рога за выступом трубят ближе, между скалами мелькают факелы.

Дэвиан стоит у края круга. Его тени касаются кольца и соскальзывают.

— Время под холмом идёт иначе, — говорит он. — День внизу — неделя наверху.

Он медлит. Губы у него беззвучно шевелятся.

— У тебя есть другая дверь? — спрашиваю я.

Он смотрит на меня. Факелы у него за спиной уже на тропе.

Я протягиваю руку.

— Держись за меня.

Его пальцы смыкаются на моих, и я втягиваю его в круг. Мастер Теней, который привёл ко Двору девяносто одну смертную, идёт за девяносто второй. Шляпки под его сапогами вспыхивают ярче.

— Клео! — кричу я.

Клео поднимается с камня, держась за бок. В каждой руке у неё нож.

— Идите! — кричит она. — Я держу вход!

— Клео…

— Идите, смертная!

Дэвиан тянет меня вниз по ступеням. Над головой с шорохом смыкается земля. Последнее, что я вижу, — Клео у края круга, спиной к нам, лицом к факелам. Последнее, что я слышу, — её крик.

Крик обрывается.

Руны гаснут разом. Темнота вокруг полная. Я подношу ладонь к самым глазам — темнота.

Рука Дэвиана сжимает мою до боли.

— Ева, — говорит он. — Я слеп. Мои тени молчат — впервые за триста лет.

Глава 12

Ева

Под холмом растут огромные светящиеся грибы, и все тени здесь смотрят вниз.

Это я узнаю через минуту. А пока вокруг темнота, и Дэвиан стискивает мою руку так, что немеют пальцы.

— Совсем слеп? — спрашиваю я.

— Триста лет я смотрю тенями. — Голос у него ровный, а ладонь мокрая. — Я их зову. Они уходят в глубину, все до одной.

Я оборачиваюсь и шарю рукой над головой. Там гладкий камень без единого шва. Я бью в него кулаком, снова и снова, пока не становится больно.

Сверху тихо.

— Клео!

— Клео держит вход, — говорит Дэвиан. — Она дала слово.

— Она кричала.

— Клео кричит, когда бьёт.

— А когда бьют её?

Он молчит. Пальцы на моей руке сжимаются сильнее.

— Дорога назад закрыта, Ева. Дорога вниз открыта. Выбирай ту, что есть.

Я сажусь на ступень: колени у меня дрожат. Левой рукой ищу опору и нахожу стену. Порезы на подушечках открылись снова, пальцы липкие. Под ними что-то мягкое и влажное, мох или войлок.

Там, где кровь касается войлока, загорается нить фиолетового света. От неё бегут новые нити, и свет расходится по стене сетью, ныряет под ступени и уходит вниз. Скоро лестница открывается мне до самого дна.

Внизу пещера, и в ней растут грибы. Ножки у них толстые и шершавые, шляпки висят высоко над головой и светятся синим и фиолетовым. По полу между ними тянутся белые жилы грибницы, и свет пульсирует по ним.

Я смотрю на свою тень. Свет идёт справа, а тень лежит на ступенях головой вниз, к пещере. Тень Дэвиана лежит так же. Тени грибов тянутся туда же, к одной точке в глубине, куда свет уже не достаёт.

— Дэвиан, здесь свет.

Он поворачивает голову на мой голос и тут же жмурится. Из-под век по скулам бегут слёзы. Он отворачивается и закрывает глаза ладонью.