— А спать я где должна? На столе?

— Это забавно. — Он смотрит на стол, потом на кровать и на меня.

— Здесь только одна постель, — говорю я медленно. — И я скорее лягу на этот ваш ледяной пол, чем рядом с тем, кто выдернул меня из моей жизни и поместил непонятно куда.

— Пол убьёт тебя уже к утру, — говорит он. — Смертные в этом Дворе замерзают во сне. Ты будешь спать в постели. А я — работать. — Он кивает на стол с ножами и картами. — Мне всё равно ночами не спится.

Я хочу возразить, но не нахожу чем. Довод про холод достаточно сильный.

— Дэвиан, — говорю я.

На несколько мгновений он замирает.

— Ты знаешь моё имя?

— Женщина с косой громко кричала. — Я пожимаю плечами. — Ты представиться не потрудился. Пришлось выяснять самой.

Он неотрывно смотрит на меня. Я выдерживаю взгляд.

— Любопытно, — говорит он и садится за стол.

К ночи я понимаю, что он не солгал: спать он в самом деле не ложится. Синие жилы под потолком гаснут, покои затапливает темнота, и в этой темноте он сидит у стола над картой, и лунный свет ложится ему на руки. Я лежу на краю кровати, лицом к нему, и делаю вид, что закрыла глаза. А сама наблюдаю.

Он выдвигает нижний ящик стола.

Оттуда поднимается свет. Сначала одна искра, за ней другая, третья — крохотные, живые, они срываются с чего-то на дне ящика и всплывают в воздух, будто их выпустили на волю. Их делается примерно два десятка. Они кружат у его лица, оседают на плечах, на тыльной стороне ладоней, и там, где искра касается кожи, свет на миг разгорается ярче. Дэвиан держит руку раскрытой, и одна искра садится ему на палец, и я вижу, что это не насекомое. У неё нет крыльев. Это просто капля света.

Мистика какая-то.

Он что-то шепчет им, но слов я не разбираю. И искры откликаются — стягиваются к развёрнутой на столе карте и рассыпаются по ней, замирают каждая в своей точке. Побережья, перевалы, границы. Они ложатся созвездием на бумагу, и по тому, как он подаётся вперёд и всматривается, мне самой становится любопытно, что там. Но выдать себя я не могу.

Одна искра вдруг отрывается от карты. Плывёт через покои — ко мне.

Я держу веки почти сомкнутыми и дышу ровно, как спящая. Искра зависает над моим лицом. От неё идёт тепло, и пахнет она травой после грозы. Секунду она висит, будто разглядывает.

— Оставь её, — говорит Дэвиан.

Искра медлит. Потом возвращается к нему и гаснет у него в ладони.

Он так и не поднимает головы. Но что-то мне подсказывает — он знает, что я не сплю.

Тепло приходит, когда я почти проваливаюсь в сон.

Тень. Она отделяется от изножья кровати, где пряталась весь вечер, и течёт ко мне — по одеялу, к запястью, туда, где кольцевой след. Ложится знакомым витком.

И я слышу, как перестаёт скрипеть перо.

Всматриваюсь в темноту.

Дэвиан смотрит на мою руку. На свою тень, свернувшуюся у меня на запястье. Лицо у него в лунном свете внимательное.

— Она приходит каждую ночь, — говорю я тихо. — Почему?

Глаза его сужаются.

— Спи, смертная.

— Ты можешь убрать её от меня?

Он молчит и смотрит на тень.

Тень прижимается ко мне плотнее. Она и не думает уходить.

Дэвиан отворачивается к окну.

— Спокойной ночи, — говорю я и закрываю глаза.

Ответа нет. Только тишина да тёплый виток тени на руке.

Дэвиан

Я взялся её сломать.

Это простая работа. Я ломал существ крепче — послов, что молчали под лунным ножом, шпионов Светлого Двора, у которых легче отнять жизнь, чем слово. Смертная девчонка, выдернутая из мира дешёвого света, должна была согнуться моментально.

Но она ведёт себя так, будто всё хорошо.

Я сижу над картой южных перевалов и слушаю, как она ровно дышит во сне, после того как забрала мою тень. От неё расходится запах: тёплое молоко, мёд, земля после дождя. В этом Дворе, где всё пахнет морозом и металлом, этот запах чужероден. Я ловлю себя на том, что перечитываю одну строку карты в третий раз и не удерживаю в голове ни слова.

Она назвала меня по имени.

И, что хуже всего, мне это понравилось.

К рассвету я понимаю: ломать её — расточительство. Я хочу наблюдать, как она гнёт под себя всё, до чего дотянется: моих теней, старейшин Двора, слово короля.

Хочу смотреть и наслаждаться.

Однако я должен подготовить её к ритуалу.

Глава 6

Ева

Утром я просыпаюсь от белого света и сразу понимаю: я здесь одна. Стул у стола отодвинут, перо лежит поперёк чернильницы, а место, где всю ночь сидел Дэвиан, пустует. Он ушёл так тихо, что я проспала его уход.

Сажусь и оглядываю комнату.

Порядок здесь есть, и он говорит о хозяине больше самого хозяина. Карты на стене висят встык, край к краю, побережья и горные гряды прочерчены одной рукой. Ножи на столе разложены по длине, от короткого до почти меча, и каждый лежит на равном расстоянии от соседа. Книги стоят корешок к корешку. Нижний ящик заперт — тот, откуда ночью поднялись искры.

Всё на своих местах. Так живёт тот, кто привык держать под контролем всё вокруг.

В голове звучит его ровный голос: за эту дверь я выхожу только с ним. Стол под запретом. Карты под запретом. Ножи — тем более.

Но ножи он не убрал. Что это? Опрометчивость? Не думаю.

Подхожу к столу и собираюсь взять один. Но стоит только протянуть руку — и я обжигаюсь. Вот оно что. Он не убрал ножи, потому что знал, что я всё равно не смогу к ним прикоснуться. Какая-то защита не даст мне это сделать.

Вся комната пропитана его запахом — ночной ветер, мокрая хвоя, холодная сталь. За одну ночь он въелся в камень, в постель, в мои волосы. Я подношу к лицу край одеяла и ловлю себя на том, что дышу глубже. Злюсь. Отбрасываю одеяло прочь.

Смотрю на запястье. Зимняя ткань на манжете ровно серебрится — я спокойна, я собрана, и ткань это подтверждает.

А потом я вижу тень.

В дальнем углу, куда белый свет достаёт лишь краем. Она темнее прочих теней в комнате, плотнее, и её края дышат, вытягиваются и опадают. Даже при свете дня она осталась со мной.

— Доброе утро, — говорю я ей.

Тень подаётся ко мне и замирает.

Перевожу взгляд на стол.

Руки держу за спиной.

Карта развёрнута. Я читаю её. Побережье с рваной линией фьордов. Горный хребет, перечёркнутый тонкими стрелками перевалов. И точки, там, где ночью садились искры. Расположение точек я запоминаю. Три сходятся у южного обрыва, где карта заканчивается незнакомым словом.

Взгляд падает на запертый ящик.

Искры.

Я тянусь к ящику.

Тень срывается из угла.

В мгновение ока она перетекает по полу, поднимается по ножке стола и ложится мне на кисть тёплым витком. Не пускает.

Я замираю с рукой над замком.

— Ты серьёзно? — шепчу я.

Тень лежит на моём запястье.

Я медленно убираю руку. Тень расслабляет виток, но не торопится сползать с моей кисти.

Вот, значит, как.

Даже если хозяина нет на месте, меня всё равно контролируют.

После полудня за мной приходят.

Двое стражей в сером, Розалин позади с плащом на локте. Старший роняет: «Мастер разрешил вам прогуляться. Я должен отвести вас на галерею».

Меня ведут по коридорам. Потолки высокие, синие жилы под ними горят гуще, и мороз здесь отступает. Графитовые рукава платья начинают светлеть.

Я иду и смотрю на стены.

И замечаю странное.

Тени на стенах ведут себя против света. Факелы горят справа, тень человека обязана лечь влево — так устроен любой мир. А одна тень лежит поперёк, тянется за мной с задержкой, отстаёт на шаг, потом нагоняет. Эту повадку я узнаю. Так вела себя тьма в первую ночь на земле, во дворе под мигающим фонарём, когда я ещё думала, что схожу с ума от кофе и усталости.

Я останавливаюсь и резко оборачиваюсь.

Тень замирает.

Стражи глядят на меня.

— Камень красивый, — говорю я и веду ладонью по стене.

Иду дальше. У высокого окна, где света больше всего, задерживаюсь. И тени скользят за мной, жмутся в мою собственную тень, прячутся в ней.