Я хочу его.

И я скажу ему об этом прямо сейчас.

Дэвиан останавливается и стягивает тряпку с лица. Он поворачивается ко мне. Глаза у него всегда чёрные целиком, а сейчас по черноте бегут золотые искры.

— Споры снимают запреты, — говорит он медленно. — У людей. А у фэйри отнимают право молчать.

Шайра впереди оборачивается. Пыльца лежит у неё на вуали и на плечах. Шаг у неё ровный, руки спокойные.

— Значит, сейчас ты…

— Сейчас не спрашивай ничего!

— Почему?

— Потому что я отвечу.

Он слышит собственный ответ и сжимает губы.

Вопрос встаёт у меня на языке целиком. «Что ты обещал Совету?» Я помню рассветный зал, голос Морвен «Пусть поклянётся» и руки стражей у меня на плечах. Меня вывели за дверь раньше, чем он открыл рот. Сейчас он ответит. Споры его заставят.

Я смотрю на его лицо.

Пыльца лежит у него на скуле. Он стирает её пальцем, и на подушечке остаётся золото.

Я ловлю его запястье. Подношу палец к губам и слизываю пыльцу.

Он задерживает дыхание.

На языке у меня мёд, а под ним мокрая хвоя. Кожа у него под моим языком ледяная, а у меня горят губы.

— Ты хочешь меня? — спрашиваю я.

Ответ выходит из него на выдохе:

— С той секунды, как ты меня укусила.

У меня слабеют ноги. Значит, с первой минуты, с двора под фонарём, где мои зубы вошли ему в ладонь. И всё это время, у стены с картой, в одной кровати на двоих, в пещере посреди метели, у источника, он хотел меня.

— Тогда почему ты меня не целуешь?

Золото плывёт у него в глазах. Кадык дёргается. Сейчас он скажет всё: про обещания, про клятву, про то, о чём молчит с рассветного Совета.

Чтобы не произнести ответ о клятве, он целует меня. Резко, словно ставит печать на собственных словах. Я отвечаю — и он на мгновение забывает, зачем начал.

Он отступает к ножке гриба. Я удерживаю его за ворот и спрашиваю:

— Зачем ты бил скалу у источника?

Под действием спор он наконец проговаривается:

— Чтобы не войти к тебе в воду. Ещё шаг — и я бы забыл обо всём.

Тени поднимаются вокруг нас стеной. Я касаюсь рубца под его воротом. В самом начале он холоден, будто там спрятан осколок льда. Дэвиан вздрагивает.

— Ева, — выдыхает он и останавливает мою руку. — Не здесь. Не под пыльцой.

— Тогда когда?

— Спроси меня трезвой, и я отвечу на всё. И возьму всё.

— Это обещание?

— Да.

Тени расходятся. Золото снова сыплется на нас. Рядом стоит Шайра, спиной к нам, и ждёт. Пыльца оседает у неё на вуали.

Когда я встаю, она поворачивается, берёт меня за запястье пальцами в перчатке, Дэвиана — за рукав и ведёт за собой.

Она идёт сквозь золото без тряпки, ровно и быстро. Сворачивает раньше, чем я различаю поворот. Пальцы у неё холодные даже сквозь кожу перчатки. Дэвиан идёт следом и молчит: под спорами каждое его слово — правда, и слова он бережёт.

Из зала мы выходим в узкий проход. Воздух здесь чистый. Моррис спрыгивает с уступа и оглядывает нас: мои губы, расстёгнутый ворот Дэвиана, пыльцу у него в волосах.

— Живые, — говорит он. — Целые?

— Целые, — говорит Дэвиан.

— Фэйри и без спор правдивы. — Моррис ухмыляется. — Значит, целые. Скучно.

Шайра садится у входа в проход, лицом к залу. Я засыпаю на плаще Дэвиана раньше, чем успеваю ответить Моррису.

Дэвиан

Ева спит на моём плаще, лицом к стене. Во сне она лежит на моих тенях, и рукав у неё на плече темнеет до графита.

Пыльца сходит с меня к ночи, по здешнему счёту. Сначала гаснут искры в глазах, потом уходит мёд с языка. На губах остаётся её вкус: тёплое молоко, земля после дождя. Мёд дают споры. Молоко и землю даёт она.

Повязка на голени промокла. Железо жжёт под ней ровно, без передышки, и я радуюсь этой боли: она держит голову ясной.

Я прижимаю ладонь к ключице. Холод в начале рубца живёт там с рассветного Совета. Её губы находят его с первого раза.

На том Совете я трижды поклялся вернуть её к Чаше к полуночи Долгой ночи. Каждый день здесь — неделя наверху. Два дня внизу уже позади.

Я перебираю три века: Кас у меня за спиной в каждом бою, Кас с вином у моей двери, Кас, который первым рассказывает про чужую птицу с северной галереи. И каждый раз я дохожу до птицы.

Шайра сидит у входа в проход. Пыльца так и лежит у неё на плечах, а дышит она ровно. Моррис храпит у её ног. Мои тени лежат на камне и смотрят вниз. Все, кроме тех, что лежат под Евой.

«Спроси меня трезвой, и я отвечу на всё». Я сказал это сам, и назад мне этих слов уже не взять.

Сдержу клятву — отдам её Чаше. Нарушу — иней пройдёт по рубцу к сердцу.

Ева шевелится во сне и шепчет одно слово на своём языке. Тени под ней вздрагивают и прижимаются к её спине.

Поцелуй — это обещание. Сегодня я его даю.

Когда она спросит про клятву Совету, я отвечу — и потеряю её.

Глава 15

Ева

Утром мы оба делаем вид, что виноваты грибы, и только я из нас двоих способна солгать.

Я сворачиваю одеяло и долго вожусь с завязками, лишь бы смотреть в пол.

Дэвиан сидит у выхода из ниши спиной ко мне и перевязывает голень. Полоса от его плаща мокрая насквозь, по краю проступает чёрное.

— Это были споры, — говорю я его спине.

Пальцы на узле замирают.

Он молчит.

Он затягивает узел, проверяет его и встаёт. Сегодня он обходится без шпилек.

Под пыльцой он сказал: «Спроси меня трезвой, и я отвечу на всё. И возьму всё». Я помню каждое слово и помню, на каком из них у него сел голос. Протрезвела я давно. Вопрос про клятву Совету сидит у меня в горле с того рассвета, когда меня вывели из зала, и сейчас для него самый подходящий час.

Я закидываю сумку на плечо и выхожу из ниши мимо Дэвиана.

Трусиха. Трусиха с отличной памятью.

Моррис ждёт у развилки. Фонарь с жуком качается у него в руке, надрезанное ухо подёргивается.

— Вечер прошёл, наземница. — Он покачивает фонарём. — За правую тропу ты должна мне две сказки.

— Помню.

— Долги под холмом растут.

— А длину сказок ты так и не назначил.

Жёлтые глаза сужаются. Моррис открывает рот, закрывает его и машет рукой: давай.

— Жили-были дед да баба, — говорю я. — И была у них курочка Ряба. Снесла курочка яичко, не простое, а золотое. Дед бил-бил, не разбил. Баба била-била, не разбила. Мышка бежала, хвостиком махнула, яичко упало и разбилось. Дед плачет, баба плачет. Конец.

Моррис смотрит на меня, на Дэвиана и снова на меня.

— Они били яйцо, чтобы разбить. Мышь его разбила. Почему они плачут?

— Этот вопрос моя страна задаёт себе тысячу лет.

Шайра идёт впереди. Плечи у неё под вуалью вздрагивают, и она поправляет перчатку.

— Короткая, — говорит Моррис. — Но сказка. Одну засчитываю. Вторую хочу длинную. И чтобы в ней кто-нибудь умер.

Я перешагиваю трещину в полу и выбираю.

— Жил-был богач с синей бородой. Он женится в седьмой раз. Куда делись шесть прежних жён, соседи гадают шёпотом. Седьмой жене он отдаёт ключи от всего замка: открывай любую дверь, кроме одной, маленькой, в конце нижнего коридора.

— Она её открывает, — говорит Моррис.

— В первый же день. Там на полу кровь, а на стене висят шесть прежних жён. Ключ падает у неё из пальцев прямо в лужу. Она трёт его песком, золой, полотном. Пятно сходит, а через час проступает снова. Ключ волшебный. Он помнит кровь.

Шаги Дэвиана у меня за спиной смолкают. Потом они звучат снова, ровнее прежнего.

— Муж возвращается и просит ключи, — продолжаю я. — Видит пятно. Даёт ей четверть часа на молитву.

— Кто её спасает?

— У автора сказки — братья, в последнюю минуту. У моей бабушки она поднимается на башню, ждёт его на верхней ступени и сталкивает вниз.

Шайра останавливается. Пальцы в перчатке ложатся на рукоять клинка. Моррис трогает её за локоть, и только тогда она идёт дальше.

Моррис хохочет, и жук в фонаре вспыхивает ярче.